Фердинанд пригласил его в свой замок в Компьене, Дюма в замке жить отказался, но снял коттедж поблизости, в местечке Сен-Корнель, откуда продолжал хлопотать о театре. Новую петицию министру внутренних дел подписали 12 членов Союза композиторов и 77 писателей, музыкантов и драматургов: просили разрешить Жоли ставить, кроме драм и комедий, оперетты и дать новому театру статус Королевского. Разрешение на оперетты было получено 30 сентября, статуса не дали, а театр из-за бюрократических проволочек так и не был открыт. Дюма и Нерваль вновь понесли «Пикилло» в «Комическую оперу», и теперь им повезло. Сыграли 31 октября, успех слабенький, публика ничего не поняла: оперетка должна быть грубоватой, а эта — заумь. Готье: «Вот, наконец, пьеса, не похожая на остальные… Мы были рады увидеть, как среди непроходимых зарослей колючего чертополоха, жгучей крапивы, овсюга и бесплодных растений… вдруг распустился прекрасный цветок фантазии… Стиль пьесы напоминает легкую и стремительную иноходь маленьких комедий Мольера… он резко отличается от тяжелого и вялого стиля наших обычных комических опер». Подписан «Пикилло» был одним Дюма — так договорились с театром — и это потом вызвало трения с Нервалем.

К концу сентября был завершен «Калигула». Со своим великолепным театральным (или кинематографическим) чутьем Дюма начал не с императоров, а сначала показал зрителям жизнь маленьких людей — «да они такие же, как мы!» — улочки, магазины, парикмахерские, светская болтовня — и тут же юноша в ванне вскрывает вены, чтобы избежать ареста за политику. Комитет Французского театра принял пьесу единогласно, цензура, как ни странно, не увидела намеков, 15 ноября начались репетиции. Декорации требовались роскошные, театр выделил 30 тысяч франков — огромные деньги. Ида получила роль Стеллы и контракт на полгода. Были проблемы из-за трактовки Мессалины, из-за спецэффектов: Дюма хотел, чтобы колесницу Калигулы везли четыре настоящие лошади, театр отказал — самим нечего есть. Дюма пригрозил иском, и шантаж частично удался: в колесницу впрягут девушек, это еще эффектнее. Сам он уже писал примерно на том же материале (Тацит, Светоний, Плиний Старший) роман о другом тиране и безумце, Нероне, — «Актея». Когда он занимался Столетней войной, то неизменно, быть может бессознательно, подражал Скотту, но в античности это было неуместно, и роман получился куда живее, с великолепным динамичным сюжетом. Актея — гречанка, Нерон приехал в Грецию под видом певца, милый молодой человек, влюбил ее в себя и увез в Рим (история частично основана на реальных событиях: была гречанка Актея, вероятно первая любовница Нерона, он хотел на ней жениться, она пережила его ненадолго, о ее характере ничего не известно), где она обнаруживает, что он жесток и развратен. Агриппина, мать Нерона, окончательно раскрыла ей глаза на сына, но любовь это не убило — Дюма хорошо понимал женскую психологию.

«— Значит, ты хочешь навсегда расстаться с императором?

<…>

— Ах, матушка! Если бы я меньше его любила, то смогла бы остаться с ним. Но посуди сама, могу ли я спокойно видеть, как он дарит другим женщинам ту любовь, что дарил мне, — то есть я думала, что он мне ее дарит… Нет, это невозможно вынести: нельзя отдать все и получить взамен так мало. Живя среди всех этих пропащих, я пропала бы сама. Рядом с этими женщинами превратилась бы в то, чем давно стали эти женщины. И прятала бы за поясом кинжал, и носила бы в перстне яд, чтобы однажды…»

Актея убежала, встретила апостола Павла (у Дюма это просто добрый старичок) и обратилась в христианство. Нерон тем временем убил мать: «Выражение радости на его лице сменилось другим, странным выражением: глаза, устремленные на руки, прижимавшие его к сердцу, на грудь, вскормившую его, загорелись тайным желанием.