«Там, внизу, — пороховая бочка». Теперь Пауль видел, что сделал их пристрастными к насилию, как до этого они были пристрастны к пряности. Как же можно ожидать от таких людей, что они примут мирную жизнь? То, что он видел внизу, было точной уменьшенной копией всей его империи.

Федайкины вывели из подвала цитадели Бладда и еще десятерых осужденных. Люди тяжело переставляли закованные в цепи ноги. На вывод заключенных толпа ответила ревом, волной прокатившимся по площади. Шедший впереди других Уитмор Бладд старался сохранить горделивую осанку и пружинистую походку, несмотря на то, что был жестоко избит, а ноги его гноились и болели так, что он вообще с трудом мог идти. Идущие позади Бладда люди были якобы участниками его заговора.

Двое из этих десяти действительно были заговорщиками, которых схватили уже давно, до того даже, как они успели составить план убийства Муад’Диба. Остальных Корба выбрал наугад, как жертвенных агнцев, но Паулю было ясно, что обвинения против них были сфабрикованы, а признания выбиты пытками. Пауль нисколько не удивился, узнав, что все они были соперниками Корбы в борьбе за власть и влияние. К горлу Пауля подкатила тошнота. «Вот так все начинается…»

На площади под балконом стояла большая каменная трибуна, предназначенная для религиозных проповедей, объявления правительственных указов и выступлений ораторов, прославляющих деяния и подвиги Муад’Диба. Сегодня этой трибуне предстояло стать эшафотом.

Бладд, несмотря на хромоту, сумел сохранить свою грациозность и мужество. Трое мужчин, шедших позади него, упирались и сопротивлялись, и охранники тащили их силой. Все трое из последних сил кричали о своей невиновности (видимо, они и правда были невиновны), делали отчаянные жесты, лица их были искажены страхом и болью. Но рев толпы заглушал их крики.

Когда мастер меча поднялся на импровизированный эшафот, толпа сначала просто взревела, а потом принялась скандировать: «Смерть Бладду! Смерть Бладду!»

Половина обреченных упала на колени, но не мастер меча. Он стоял на помосте с высоко поднятой головой. Другие в ужасе опустили головы.

Бладд расправил плечи и устремил взор на толпу. Его серебристо-золотистые кудри развевались на жарком ветру. Даже эту казнь мастер меча Уитмор Бладд считал частью представления, которое запечатлит его в памяти потомков не как жалкого труса. Он вызывающе улыбнулся и выпятил грудь. Если уж ему суждено вкусить позор, то надо, чтобы это был воистину великий позор.

Пауль сознательно позволил толпе бушевать на площади. Затем, пройдя сквозь увлажняющую занавеску, он подошел к перилам балкона, встав под палящими лучами желтого солнца. Толпа немедленно обратила к нему восторженные лица. Пауль выдержал долгую паузу. Он впитывал в себя волны эмоций, а зрители в это время должны были запечатлеть в сознании его образ. Крики усилились неимоверно, и Пауль поднял руки, призывая народ к тишине.

В наступившем молчании он мог бы говорить не повышая голоса, чтобы быть услышанным ему не потребовались бы даже усилители, укрепленные на балконе. Но Пауль возвысил голос и крикнул:

— Это мой суд!

Даже Бладд повернул голову и принялся смотреть на Пауля. Казалось, он бы отсалютовал императору, если бы его руки не были связаны за спиной.

Пауль решил не произносить длинной речи. Толпа уже знала, какое преступление было совершено и кто были его виновники.

— Я — Муад’Диб, я даю вам этот дар. — Он указал рукой на Бладда и других осужденных. — Это ваш суд.

Стражники сняли цепи с Бладда и остальных и со звонким тяжелым стуком бросили оковы на каменный помост. Зная, что будет дальше, стражники поспешили уйти. Сделав прощальный жест, Пауль скрылся в глубине балкона.