— Спасибо, — порывисто сказала она. — Спасибо, что подсказала, как можно мне ему помочь. Я неверующая, но раз это Лешеньке надо — покрещусь и буду ходить в церковь.

Я лишь грустно улыбнулась. Да, и я когда-то цеплялась за все, что хоть призрачной нитью, но свяжет меня с Димкой. Украшала его могилу, ворошила в памяти прошлое…

— И запомни, очень важен сороковой день, — вздохнула я. — Это день, когда после всего увиденного и осознанного, после всех мытарств ангел-хранитель приводит душу к престолу Творца. Он решает, куда отправится душа далее: в райские кущи или искупать свои прегрешения. Так что сороковины справь особенно тщательно, Чтобы это было не просто поминовение, но и просьба, мольба о снисхождении к покойному. Накрой стол, он будет символизировать доброе отношение к покойному. Поможет ему и щедрое подаяние, милостыню раздай.

— Все сделаю, — потерянно шептала она. — Только вот скорей бы боль эта прошла, не могу больше…

Я встала, подхватила корзинку с розами и сказала ей на прощанье:

— Не вешай нос. Смерть — это временное расставание, а не конец всему. Что бы ни случилось, что бы ни пришлось перетерпеть, жизнь все нити склеивает заново, как паук, и гораздо быстрее, чем можно вообразить, и этому не воспрепятствуешь. Я это точно знаю, поверь мне.

Глава пятая

Какой он же пронзительный и серебряный — свет луны. Как легко и равнодушно он взрезал лучом пыльную темноту, высветил черные кружева повсюду развешанной паутины…

Плачет душа, запутавшись в липких сетях. Бьется, стремясь вырваться — а пауки пляшут вокруг, укутывая коконом.

Как последний глоток — взгляд за мутное стекло на сияющую в немыслимой выси луну.

И с последним выдохом катится по пыльному полу безнадежный шепот: «Помоги…»

Я резко села на кровати.

Какое было последнее слово? Помоги — себе или мне?

И кто это сказал? Помнится, я видела, как на каменной плите в углу лежало тело, покрытое пылью. Мне показалось — или я и вправду видела, что у мертвого шапка русых волос?

Руки коснулось что-то невесомо-пушистое, я отчаянно дернулась, хорошо хоть не закричала на весь дом.

А вот Бакс не преминул обиженно мявкнуть из того угла, куда он улетел.

Прости, Баксюша… На миг мне показалось, что это не твой хвостик, а мохнатая паутина.

Сжав виски, я уставилась на полную луну за окном. Приснится же такое…

Лунный свет — он и вправду яркий, такой же, как и во сне. Я отчетливо видела стрелки на старинных часах — полчетвертого утра. Протянув руку, я коснулась пола, провела — и в серебристом призрачном свете увидела на пальце пыль.

Я спала в одной из гостевых комнат на втором уровне. Первый раз за все то время, что я живу в этой квартире, я уснула не в своей собственной спальне. И черт меня побери, если я помнила, как я сюда попала и где Дэн! Ведь только что я шла под темными кронами кладбищенских сосен, а теперь — лежу в кровати в полном недоумении…

«Сон отчитай лучше», — странным, испуганным тоном шепнул внутренний голос.

«Уйди, шизофрения моя», — простонала я. И внезапно поняла. Да, именно. У меня шизофрения.

Нормальная болезнь всех великих людей. В средние века считалось, что причина сей напасти — овладевший телом бес. Кстати, совершенно верно. Насколько я знаю — традиционными методами не лечится. Точно знаю, что Святоша это щелкает как орешки, благословляет ее Господь на лечение. Но к ней я ни за что не пойду, слишком баба противная. Вылечить-то вылечит, но ведь велит сдать все имущество на церковь да год в монастыре пожить.