Затем я посетил Сигарщика. С ним было труднее всего, с этим старым лисом.

— Симпатичная у тебя шапка, — сказал он, и Красотка за его спиной тут же улыбнулась одной из самых соблазнительных своих улыбок. — Такие шапки в моде, да? «Гнездо кукушки» называются, так? Но не жарко ли тебе, хе-хе?

— Вовсе нет, — ответил я. — Вовсе нет.

— Ясно, ясно, а где же Генри Морган? Давненько я его не видел…

— Уехал. Генри снова путешествует.

— Ай-ай! Куда же он на этот раз держит путь?

— Снова в Париж. Париж и Лондон.

— Да, там он как рыба в воде, — сказал Сигарщик и, как обычно, хитро улыбнулся, сверля меня взглядом.

Внезапно его тон сменился на серьезный и сочувствующий:

— Жалко Лео…

— Что?

— Его снова отправили туда, — Сигарщик покрутил пальцем у виска. — Он не справился…

— Так уж вышло, — коротко ответил я. — А мне нужно пять блоков «Кэмел» без фильтра.

— Пять блоков «Кэмел» без… — самым обыденным тоном повторил Сигарщик. — Пять блоков?!

— Да. Пять блоков, — повторил я.

Сигарщик подмигнул Красотке, которая тут же скользнула на склад, шурша длинным декольтированным платьем. Вскоре она вернулась с пятью блоками сигарет, и Сигарщик с недоверием уставился на меня.

Я промолчал, расплатился за сигареты, поблагодарил и вышел. Сигарщик покачал головой, и я был уверен, что он снова покрутит пальцем у виска и пустит слух о том, что я сошел с ума и собираюсь укуриться до смерти.

Время шло, одни сутки растворялись в других, теряя очертания. Грязная посуда и мусор скапливались на кухне мерзкими, плесневеющими, вонючими кучами. Нечитанные и нетронутые газеты кипами лежали в холле, а мои волосы под английским кепи наконец-то достигли пристойной длины.

Я приступил к работе с рвением и педантизмом, свойственными мономану, которого обманули, избили, а затем обрили наголо. Я запер и забаррикадировал входную дверь, задернул шторы в квартире, и без того сумрачной, отключил телефон и укрылся в библиотеке на Хурнсгатан, в центре Стокгольма, в середине мая семьдесят девятого года — года парламентских выборов и Всемирного года ребенка.

Очистить письменный стол не составило труда. Все, что было связано с моей столь же наивной, сколь современной версией «Красной комнаты», сгорело в камине, книги и прочий хлам я сложил на пол, оставив лишь собственные фетиши: лисью голову, найденную в лесу, панцирь краба, подаренный рыбаками на Лофотенских островах, несколько булыжников и пепельницу в виде разинувшего рот сатира: в этот рот я и стряхивал пепел. Эти фетиши были нужны мне, чтобы не утратить себя полностью.

Я приступил к работе и за двадцать последовавших за этим дней сделал лишь несколько небольших перерывов на еду и отдых. За это время я выкурил почти все пять блоков «Кэмел» без фильтра, и хуже мне от этого не стало.

Я рассказал все, что знал и мог узнать о Генри и Лео Морганах, я чувствовал себя обязанным сделать это. Можно сказать, что я отношусь к поколению с ущербным чувством долга: понятие это столь абстрактно, что осознать его смысл возможно, лишь поместив в сферу личного.