Тайна должна была оставаться в стенах этой мрачной квартиры — по крайней мере, первое время. На мою долю оставались лишь глубокое молчание и долгое ожидание. Так мне казалось.

Ожидание оказалось вовсе не долгим, пусть я и не вполне знал, чего жду. Я стоял в холле перед зеркалом с херувимами, наблюдая за своим нервным тиком, как вдруг раздался новый звонок в дверь. От этого звука меня снова бросило в дрожь, я громко спросил, кто там. Ответа я не услышал и отодвинул огромный шкаф красного дерева, чтобы взглянуть наружу сквозь стеклянные двери. Мне показалось, что за ними стояла женщина, поэтому я решился отпереть без оружия. Последовала долгая, тягостная тишина; в такие минуты успеваешь о многом подумать, высказать последнюю волю в стихах, досчитать до десяти тысяч или, если угодно, сгрызть до основания ногти. Я стоял в проеме, цепляясь за дверную ручку. Она молча стояла за дверью.

Я сразу понял, кто она. Она сразу поняла, кто я. Я ненавидел ее и считал, что ее следует убить. Это было единственной возможной местью. Но убийство было немыслимо, одного беглого взгляда на нее хватило мне, чтобы понять: эта женщина неприкосновенна. Даже ненавидя ее от всей души, ей можно было простить что угодно, не позволив ни единому волосу упасть с блистательной головки.

Она была именно такой, какой я ее помнил: бывшая тусовщица, которую я издали видел в Кантри-клубе и на потертых фото в бумажнике Генри. В ее чертах и в самом деле было нечто азиатское. Наверное, это была красивейшая женщина из всех, кого мне доводилось видеть. Она несла свои сорок лет с той зрелой элегантностью, которая может заставить короля пожертвовать всеми владениями. В каштановых волосах до плеч появились светлые прядки. Изгибы бровей, нос, губы, подбородок — эти линии Бог, Создатель проводил в порыве вдохновения. Это был его дар человечеству. Черный костюм с двумя красными вишенками оттенял не по сезону глубокий загар, который ничуть не делал ее вульгарной или преувеличенно холеной. Блеск в глазах выдавал беспокойство, сдержанную страсть: это придавало совершенству человеческие черты. Она благоухала пачулями, выглядела уравновешенно-шикарной, в полном соответствии с ролью, на туфлях и сумке красовалась всемирно известная монограмма: вероятно, эта citoyenne du monde покупала все предметы гардероба там, где их и полагается покупать. Все мегаполисы мира красавица знала как свои пять пальцев, ведь выросла она в посольствах Нью-Йорка, Лондона, Парижа, Вены, Мюнхена, Токио, Джакарты и так далее.

Вероятно, мы молча рассматривали друг друга несколько минут, как тяжеловесы, оценивающие перед матчем малейшее движение противника. Но поединку между нами не суждено было состояться. Никто и пальцем не смел тронуть это создание. Я же выбыл из строя, я был в нокауте.

Она произнесла первое слово, нарушив тяжкое молчание.

— Ты Клас, насколько я понимаю, — произнесла она глубоким голосом — его тембр, вероятно, можно было назвать альтом.

— М-м, — согласился я. — А ты, должно быть, Мод.

Она протянула руку: ладонь была мягкой и чуть влажной, нервы у нее все-таки имелись.

— Мы не можем стоять здесь целый день, — сказал я. — Проходи.

— Если не помешаю, — отозвалась она.

— Как ты можешь мне помешать?

— Я подумала, что ты работаешь, ты же писатель…

— Теперь нет.