Оценив свое физическое состояние у зеркала, я отправился в ванную, сбросил вонючий комбинезон и встал под душ. Тщательно и с любовью побрившись, я почувствовал себя освобожденным, просвещенным и просветленным.

Затем я надел чистую красивую одежду из гардероба. В ящике с бельем нашлась рубашка в тонкую полоску с инициалами «В. С.», вышитыми на воротничке под этикеткой. Она идеально подошла мне. Как ни странно, вдобавок ко всему моя шея стала мощнее. Никогда еще мне не был впору такой размер воротничка. Галстука в тон этой рубашке у меня не нашлось, и я отправился в комнату Генри, открыл гардероб и нашел тонкую бордовую вещицу: она отлично легла на грудь, сердце в которой билось чуть тяжелее, чем прежде.

Я думал, что на мою долю выпало молчаливое ожидание. Интересы мои вновь сосредоточились на зеркале с позолоченными херувимами: я мог часами рассматривать собственное отражение, пытаясь разобраться в случившемся. Волосы, как прежде, ниспадали волной, щеки ввалились, но не настолько, чтобы это казалось уродством, кожа покрылась нездоровой бледностью, веки дергались.

Мне было почти двадцать пять: я прожил на земле четверть века и, вероятно, мог прожить еще четверть. Это много. Но в тот момент мне так не казалось. Я чувствовал себя так, словно эти двадцать пять лет, наполненных напряженными событиями — от холодной войны пятидесятых до иранской революции семидесятых, — ничему меня не научили. Я казался себе несведущим и неопытным, хотя отражение в зеркале говорило о противоположном. Оно показывало худого юношу с чуть раскосыми глазами, который, казалось, прошел огонь и воду.

Снова и снова завязывая галстук, я пытался изобразить идеальный «виндзор» Генри. Мне казалось, что я делаю успехи и уже выгляжу вполне пристойно. Расхаживать в костюме и галстуке целыми днями, не делая при этом ничего особенного, было шикарным жестом. Я делал вид, что вовсе не иду ко дну, вовсе не рискую серьезно, по-настоящему заболеть. Если мне суждено погибнуть, то я погибну с достоинством — Генри Морган оценил бы это.

Наше с Генри знакомство не продлилось и года, а Лео я знал меньше полугода. Все произошло быстро, но мне казалось, что мы были братьями всю жизнь. Всего лишь год, думал я. Ровно год назад я был совершенно другим человеком — намного моложе, намного наивнее и намного доверчивее. Я согласился работать в гольф-клубе по рекомендации моего датского дипломатического друга Эррола Хансена. Целое лето я провел на газонокосилках и тракторах, а по вечерам сидел в баре у Рокса. У меня было множество гордых и амбициозных проектов, как и у прочих молодых и резвых литераторов. Однако вскоре мне пришлось осознать, что литература и история не особо нуждаются в моей персоне. Некоторое время спустя я познакомился с издателем Франсеном, который убедил меня в обратном: я должен был написать современную версию «Красной комнаты» Стриндберга к столетнему юбилею романа. Та не прошла испытание огнем и превратилась в пепел. Казалось, все произошло вчера: летний вечер у бассейна в гольф-клубе, мы с издателем Франсеном угощаемся коктейлями, обсуждаем великие планы на будущее и глазеем на магната Вильгельма Стернера, тайного покровителя клуба, non videre sed esse, который появился на вечеринке в безупречном летнем костюме, словно не касаясь земли. Гетера Мод стояла в его тени с бесконечно равнодушным видом. У меня не было возможности рассмотреть ее ближе. Вскоре меня настигло Несчастье: когда я уехал на концерт Боба Дилана в Гётеборг, в мою квартиру пробрались воры и унесли все, что у меня было, оставив лишь две печатные машинки и кое-какую малоценную ерунду. Делать мне было нечего, и я нередко захаживал в спортклуб «Европа», чтобы избавиться от депрессии при помощи тренировок.