|
Справедливости тебе подавай… — усмехнулся Храпов, но тут же помрачнел, покачал лобастой круглой головой. Зачем-то встал, обошёл страдальца кругом, остановился напротив. — Ты, Вован, только мне тут не раскисай, — проговорил он негромко. — Есть у меня кореш в кадрах, курирует Ленобласть, я ему как раз до обеда звонил. В общем, есть должность на периферии, в дыре, но офицерская, в службе профилактики. Вроде какой-то там участковый, вилка — капитан-майор. Фиг ли тут особо думать, давай, Вован, едь. Встанешь на должность, перекантуешься с полгода, ну а получишь звёзды, и всё, пошло-поехало. Давай, давай, у тебя вроде не семеро по лавкам… Ты ж ведь не женился по второму разу-то? Всё холостякуешь?
Последнюю фразу Храпов произнёс с плохо скрываемой завистью. Ну то есть кабинет, кресло, перспективы — они, конечно, да, но… Но. Козодоев кивнул и почувствовал себя английским уголовником, выпускаемым в Австралии с зыбким шансом уцелеть между крокодилами и пустыней и начать новую жизнь. Скорее всего, в этой жизни помимо прочего больше не будет Люськи, его нынешней подруги… «Нашёл декабристку!» — скажет она ему. Вот и вся Люська с её вечными бигуди, холодными макаронами и несвежим запахом, запутавшимся в простынях… Вслух Козодоев проговорил: — Ладно, Василий Фокич, рахмат… С прицепом… Офицерские должности, они на дороге не валяются. Когда отбывать-то в дыру?
Ленинградский фронт, 1942. «Жид Порхатый»
«…Засим, любимая моя, прощаюсь. Береги себя и нашего сына Иоську, целую вас крепко-крепко тысячу раз. Твой муж до могилы Фима». Ефим Фраерман поставил точку, осторожно подул, хотел было перечитать написанное, но не успел, в дверь постучали: — Разрешите? Товарищ капитан, вас к комполка, срочно. — Понял, иду. — Жестом отпустив посыльного, Фраерман вздохнул, бережно сложил письмо и, надев пилотку — лихо, набекрень, — вышел наружу. Там светило солнышко, пахло сеном, клевером, вольным ветерком. Зато в землянке у комполка было сизо от табачного дыма — наигустейшего, стеной от пола до потолка. Это при том, что ни сам полковник, ни майор-особист не позволяли себе курить. Смолил «Казбек» (да как смолил! Паровоз позавидует…) некий штатский в габардине и толстых роговых очках. То есть без погон было ясно, кто самый главный начальник. — Разрешите? — Фраерман вошёл, глянул, быстро отдал честь. — Командир первой эскадрильи капитан… — Знаем, знаем, — перебит штатский и прихлопнул ладонью стопку бумаг. — Ефим Абрамович Фраерман, пятнадцатого года рождения, из семьи служителей культа. Детдом, интернат, комсомол, Осоавиахим, военная авиационная школа… Два ордена, три медали, двадцать восемь побед. Жена Фаина Лазаревна, из интеллигентов, и четырёхлетний сын Иосиф. Так? Взгляд из-под роговых очков был пронизывающим, как бурав, и тяжёлым, как молот. Выдержать его было нелегко. — Так, — не отвёл глаз Фраерман, а сам невольно похолодел. Похоже, дело-то было серьёзно. Очень серьёзно… «Откуда штатский знает про отца? Я ни в каких анкетах о нём не писал…» — Ну вот и ладно, — одобрил штатский. Молча закурил очередную папиросину и, веско посмотрев на комполка, выпустил колечком дым. — Товарищ полковник, зачитайте приказ. — Есть. — Тот поднялся, взялся за бумагу, принялся размеренно читать. Командиру первой эскадрильи 11-го гвардейского ИАПа капитану Фраерману предписывалось сегодня в районе полуночи по сигналу трёх ракет (белой, зелёной и красной) выдвинуться на свободную охоту в квадрат 13-Б и при появлении в этом квадрате какой-либо цели уничтожить её. |
