От него пахло бензином, краской и одеколоном «Шипр». И похож он сейчас был не на страуса, а на подвыпившего клезмера.

— Да, хава неранена, хава неранена… — в тон подтянул Фраерман, однако долго веселиться не стал, полез лично осматривать стати «Яши». Проверил, совмещена ли риска на коке и винте, имеется ли люфт в рулях и элеронах, не сдулись ли пневматики резин колес шасси, закрыты ли — и правильно ли закрыты — замки капотов. Не забыл про киль, про костыль, про рули, про уровень топлива в бензобаке — проконтролировал его со знанием дела, визуально, отвинтив гермокрышку горловины. Снял защитный чехольчик с трубки Питто, похлопал самолёт по капоту, словно верного боевого коня, хотел было забраться в кабину, но тут Гад Соломон прекратил петь.

— Фима, — сказал он, — ты что, уже не понимаешь по-русски? Всё здесь заряжено в лучшем виде. Довольно головных болей, пойдём-ка лучше поедим. Наши прислали посылку — второму фронту и не снилось. Как ты насчет мацы, сгущёнки с шоколадом и биробиджанской кошерной тушенки? А? Да под полётные сто грамм? Времени до полуночи у нас вагон…

«Откуда он знает? — мысленно изумился Ефим. — Про полночь?..»

А впрочем, не так уж это было и интересно.

— Маца, — выговорил он мечтательно. — Сгущёнка..

Варенцова. Туманный день

Ночью Оксана спала плохо. Любая поза оказывалась неудобной, простыня норовила собраться складками и жгутами, а в голову лезли сплошь тёмные, беспокоящие мысли. О пресловутом управлении «Z», о пещёрских болотах и о том, а не опаснее ли этих самых болот будут подковёрные интриги начальства… Оксана ворочалась, занималась аутотренингом, вздыхала, шугала ни в чём не повинного Тишку, вставала глотнуть воды, дважды включала телевизор, работавший от спутниковой тарелки… И с тихим ужасом косилась на стрелки часов, подползавшие всё ближе ко времени непременной побудки.

Её сморило, когда было уже совсем светло, — калачиком в кресле перед экраном, вполголоса (чтобы не потревожить соседей) бубнившим о тайнах экстрасенсорики. Быть может, эта-то передача и навеяла Оксане весьма странный сон, которому по её личному опыту вроде неоткуда было взяться. Она увидела себя в бане — маленькой, тесной, едва освещённой и очень жарко натопленной. И перед ней, доверчиво зажмурившись, в чём мама родила лежал на палке Олег Краев. И в её власти было остановить, выкорчевать, вышвырнуть сгусток чужеродной тьмы, поселившийся у него в голове. Звенящая сила стекалась к ней со всех сторон — из высей небесных, из каменных земных жил, из текучих вод, из лесной зелени, из огненного банного жара. Стекалась и наполняла необоримой мощью древние заклятия, которые она истово произносила… Она? Или, может, её отражение, обитавшее в некоем мистическом зазеркалье?..

Будильник, пронзительно заоравший ровно в восемь часов, не дал ей досмотреть, чем же кончилось дело.

Ещё несколько мгновений она явственно обоняла запах мази, пузырившейся в глиняном горшке, и радовалась её вони, как радуются горечи спасительного лекарства… Потом зазеркалье выпустило её из объятий, и сновидческая реальность померкла, уступив место звукам и краскам нового дня.

— Во сны начали сниться, — прихлопнув будильник, вслух проговорила Оксана. И посмотрела себе под ноги, словно желая прямо сквозь пол и первый этаж увидеть геомагнитную аномалию, вроде бы способную объяснить подобные сны.

От сидения в кресле колени одеревенели и затекли. Морщась, Оксана осторожно размяла суставы, поднялась, потрепала по ушам Тихона, растянувшегося во всю длину на хозяйской кровати, и направилась в душ.