Он упер руки в поясницу и потянулся. Я услышал подозрительно громкий треск.

— Подвезешь меня на каре до свалки? На сегодня я уже достаточно насиделся на солнце.

— Мой кар — ваш кар.

Поскольку Джойленд принадлежал ему, то это была чистая правда.

— Я думаю, этим летом ты часто будешь носить меха. Для большинства молодых людей это обуза, даже наказание. Но не думаю, что ты так же к этому отнесешься. Я прав?

Он был прав. С тех пор я побывал на многих работах, и мое теперешнее место — вероятно, последнее перед тем, как пенсия примет меня в свои костлявые объятия, — просто отличное. Но я никогда не чувствовал себя таким непонятно-счастливым, настолько на своем месте, как в двадцать один год, когда надевал меха и танцевал „Хоки-Поки“ жарким июньским днем.

Импровизация, детка.

Мы с Томом и Эрин оставались друзьями и после того лета, и я по-прежнему дружу с Эрин, хотя теперь мы все больше общаемся по электронной почте и на „Фейсбуке“ да изредка обедаем вместе в Нью-Йорке. С ее вторым мужем я незнаком. Она говорит, что он хороший парень, и я ей верю. С чего бы мне сомневаться? Восемнадцать лет ее мужем был Эталон Хорошего Парня. Вряд ли после него она выбрала какого-нибудь придурка.

Весной 1992 года у Тома обнаружили опухоль мозга.

Через полгода его уже не было. Когда он позвонил и сказал мне о диагнозе — его обычный бодрый говорок слегка приувял из-за чугунного шара, катающегося туда-сюда в голове — я был поражен и расстроен, как, наверное, любой, кто узнал, что человек в самом расцвете сил внезапно оказался на финишной прямой своей жизни. Хочется спросить: разве это справедливо? Разве Том не заслужил еще парочку хороших вещей: например, увидеть своих внуков, или съездить в тот столь желанный отпуск на Мауи?

Как-то раз в Джойленде я услышал от Папаши Аллена выражение „спалить поляну“. На Языке это значит откровенно жульничать в игре, которая по идее должна быть честной. Я вспомнил об этом впервые за долгие годы, когда Том позвонил с плохими вестями.

Но рассудок старается защитить себя, как может. Когда шок от такой новости слегка уляжется, вы думаете: „Ну да, это плохо, я понимаю. Но это еще не окончательный приговор. Может быть, еще есть шанс. Даже если девяносто пять процентов тех, кто вытянул из колоды такую карту, умирает — есть ведь еще пять процентов счастливчиков! И потом, доктора постоянно ошибаются с диагнозами. И вообще, случаются же чудеса!“

Ты думаешь так, а потом тебе звонят снова. Женщина на другом конце провода была когда-то красивой девушкой и бегала по Джойленду в веселеньком зеленом платьице и дурацкой робин-гудовской шапочке с камерой „спид-график“ в руках, и кролики, к которым она подходила, редко говорили ей „нет“. Разве они могли отказать этой ярко-рыжей копне волос и сияющей улыбке?

Кто вообще мог отказать Эрин Кук?

А вот Бог отказал. Бог спалил поляну Тома Кеннеди, а заодно и поляну Эрин. Когда я взял трубку в половине шестого прекрасным октябрьским вечером в Вестчестере, голос женщины, которой стала та девушка, был полон слез и казался старым и усталым.

— Том умер сегодня в два часа дня. Мирно скончался. Говорить он не мог, но был в сознании. Он… Дев, он сжал мне руку, когда я попрощалась с ним.

— Жаль, что я не мог быть рядом, — сказал я.

— Да. — Голос ее дрогнул, но затем окреп. — Да, это было бы хорошо.

Ты думаешь: „Ну ладно, я все понимаю, я готов к худшему“, но все равно цепляешься за надежду.