– Я назову ее Джулией в честь Джулии Беккарии, матери нашего великого писателя Алессандро Мандзони, – торжественно заявил Витторио де Бласко пышнотелой акушерке, когда та, широко улыбаясь, протянула ему орущий сверток.

Учитель с опаской взглянул на новорожденную: крикливая, красная, некрасивая, совсем не похожа на его предыдущих детей. Те после рождения вели себя куда тише и выглядели привлекательней.

Кармен ждала, что скажет муж, но синьор де Бласко молчал.

– Держите же! – акушерка решительно двинулась на учителя, и тому ничего не осталось, как подставить руки.

Девочка закричала еще сильнее.

В комнате царил полумрак, и Витторио де Бласко поднес дочь к окну, чтобы получше ее рассмотреть. Он придумал ей великолепное имя. Оно как нельзя лучше сочетается с фамилией испанских грандов, которую ей выпала честь носить. Джулия де Бласко! Разве не изысканно? Мандзони, между прочим, тоже была де Бласко в девичестве, это она потом стала Беккария, после замужества.

Глядя на строгий профиль мужа, Кармен подумала: «Его хлебом не корми, только дай поговорить об аристократическом происхождении».

– Да, в моих жилах течет голубая кровь! – раздуваясь, как индюк, от собственной важности, продолжал разглагольствовать муж. – Я чувствую, как она разбегается от сердца по артериям и сосудам. Мне достаточно лишь взглянуть на человека, чтобы понять, какого он происхождения. – И он склонился над малышкой, стараясь обнаружить в ней фамильное благородство де Бласко.

– Энергичная особа, – заметил он. – И родилась раньше срока, и кричит так, что оглохнуть можно.

В комнату заглянул Убальдо Милкович. Его светлая шевелюра была растрепана, глаза весело блестели.

– Входи, папа, – обрадовалась Кармен.

Убальдо Милкович, несмотря на то, что ему уже исполнилось сорок девять, выглядел моложе своего напыщенного зятя.

– Говорят, у нас девочка, – сказал Убальдо. В его голосе послышалось разочарование: он так надеялся, что будет мальчик! – Впрочем, – продолжал он, – эта девчонка, похоже, любого мальчишку за пояс заткнет – вон как кричит, во всем доме слышно!

Он явно обрадовался, что внучка родилась такой горластой. Чмокнув в щеку дочь, он подошел к зятю.

– Дай-ка ее мне, – сказал он.

Учитель поспешно отдал малышку тестю – от ее крика у него уже звенело в ушах.

– Успокойся, девочка, – баюкая внучку, приговаривал Убальдо. – Все тебя любят, не плачь.

То ли под влиянием ласкового голоса, то ли сильных добрых рук, но девочка вдруг замолчала. Ее губки растянулись в потешную гримаску, которая очень смахивала на улыбку.

– Я назову ее Джулией, – повторил Витторио, но теперь он обращался уже к тестю. – В честь матери Алессандро Мандзони.

«А я назову ее Джорджо, – подумал про себя Убальдо, – в честь моего неродившегося сына».

Убальдо передал девочку Кармен, и та стала любовно ее разглядывать: пухленькая, черноволосая, с длинными пушистыми ресницами…

– А тебе нравится имя Джулия? – на этот раз Витторио де Бласко обратился к жене, рассчитывая на ее горячее одобрение.

– Звучит красиво, – рассеянно ответила Кармен, переведя глаза на мужа и невольно сравнивая его с новорожденной.

Не найдя ни малейшего сходства между отцом и дочерью, она задумалась, и воспоминания унесли ее в уединенный бревенчатый дом, окруженный холодными безмолвными горами. На нее пахнуло дымом далекого очага, запахом хлеба и горячего молока. Это был запах жизни, он исходил и от лежащей на ее руках дочки, в чертах которой она вдруг явственно увидела черты Гордона.