— Виноградная содовая, — радостно предложил он ей и быстро открыл крышку бутылки с помощью открывалки, находившейся в его связке ключей, жест получился не такой элегантный, как он рассчитывал: болела рука. Ему удалось также найти почти чистый стакан.

— Ммм…

Она продолжала сидеть на стуле, и, кажется, не собиралась покинуть его при первой же возможности.

— Я пойду, пожалуй, слегка приведу себя в порядок…

Он не смел даже взглянуть на свою нижнюю часть тела, на свои брюки. Ему вдруг страшно захотелось под душ, чтобы смыть с себя всю эту налипшую дрянь, и блевотину, и землю, а еще хотелось невозможного: чтобы струи воды унесли с собой и все глупости, которые он натворил в этот вечер!

Он направил на себя душ, сначала холодную струю, потом горячую, потом снова холодную. Господи, как хорошо, что у них не возникло мысли искупаться голыми при луне. До чего же он все-таки толстый!

И вот он стоит под душем, ощущая его живительные струи. Очень болели костяшки ободранных пальцев, да на изгибе кисти ощущалась какая-то дьявольская пульсация. Наверное, перелом. Казалось, во время длинной прогулки, он уже протрезвел, но стоило ему закрыть глаза, как он начинал падать в пропасть. Он ухватился одной рукой за раму окошка сбоку, струя забила прямо в лицо, тысячи острых иголочек как наказание за тысячи промахов, совершенных сегодня вечером.

Вскоре горячая вода закончилась, и он начал мерзнуть. Вытираясь не просохшим еще с прошлого раза полотенцем, он смотрел через стекло, вглядываясь в освещенный луной детский уголок для игр между склоном горы и гаражом. Детская площадка его сына Пера Хельге. Тут валялась и рождественская елка, которую вынесли сюда седьмого января, на тринадцатый день после рождества. Мишура поблекла от солнца и дождей, но при свете луны слегка отливала серебром. Выглядела она очень нелепо, и это почему-то его утешило… И все же вокруг было красиво. И он только что совершил четырехкилометровую прогулку под луной. Запах хвои, смешанный с запахом выхлопного газа, отдаленный грохот музыки. Вот она летняя романтика. Европейское шоссе — E-18.

Когда он вернулся в комнату, то увидел, что она спит, почти в той же позе, в какой он ее оставил, только сняла сапоги и отбросила их подальше, да запрокинула голову на спинку стула. Лицо под немилосердным светом лампы, свисающей с потолка. Он приободрился. Она спит и не может осудить его. Главное, что она была. Была у него. Можно расслабиться. И подумать. Подумать о ней, опять же о ней.

После душа он вполне приободрился. Если бы только так не ныла рука. Он снова стал ощущать себя на высоте. Еще бы стаканчик пива. Не более того. Какая-то пара глотков, чтобы промочить горло… Он взглянул на спящую Алису, кажется, она крепко спит и не может внезапно пробудиться и застать его врасплох, он прошел на кухню, распахнул холодильник и вынул бутылку. Связка ключей осталась в кармане костюма, который лежал в узле грязного белья на полу в ванной, поэтому он воспользовался открывалкой для консервных банок, прикрепленной к стене. Глоток, два глотка, три больших глотка… Кажется, все снова встало на свои места! Босиком, держа в руках бутылку, он прошел в комнату, сразу оценив ситуацию. Спящая красавица посреди его холостяцкой берлоги. Сейчас он был страшным троллем из Синей горы. И что же он будет с ней делать? А что, собственно говоря, проделывают тролли с принцессами, заключенными в их горе? Он всегда считал, что в детских сказках о принцессах и троллях с их длинными носами скрыт сексуальный смысл. И теперь его осенило совершенно точно, какой именно подтекст скрыт во всем этом: «Мечта стареющего, неудовлетворенного мужчины о полной власти над молодой женщиной!»

Он осторожно приблизился к стулу.