Эти двое собрались вынуть из карманов брюк по бутылке пива. Отто только попытался было сделать шаг вперед, как почувствовал на своем плече руку Томми. Какие-то семнадцатилетние детишки вздумали накачаться пивом. Сопляки. Смешно.

— Идем-идем, — бормотал Томми, — не обращай внимания. Нам-то что…

Конечно же, им-то что. Но от этих слов он почему-то рассердился еще больше. Он рассвирепел от негодования. Уже выходя, он споткнулся и застонал от бессилия. И тут в простенке между дверью и раковиной он заметил пластмассовую трубу для бумажных полотенец, поцарапанную, облезлую и, конечно, без полотенца.

Как разъяренный медведь, он сделал несколько шагов вперед и ударил по пластмассовой трубе, ударил в самую сердцевину, где виднелась нецензурная надпись, нацарапанная корявым детским почерком. Раздался страшный шум. Отто пронзила сильная боль, у него зазвенело в ушах, ударило в голову, потемнело в глазах. Он рассек кожу, и между пальцами появились два кровоподтека. Молодые парни оглянулись и внимательно наблюдали за ними.

— Послушай, тебе надо успокоиться. На, выпей.

Отто шмыгнул носом и глотнул из бутылки. Теперь он согнулся, пытаясь спрятать пораненную руку, и направился в сторону ярких огней и громких звуков. Он вел себя совершенно по-идиотски и громко застонал, не столько от боли, сколько от тоски.

— Ну что, пошли, — поторопил его Томми, — удар был хороший.

За столиком, рядом с Алисой, у него опять поднялось настроение. Томми, в погоне за новой блондинкой, быстро покинул их. Алиса следила за ним. Острота боли притупилась. Рука казалось какой-то вялой, но точно таким же было все его тело. Он почувствовал себя совсем пьяным.

— Ты только подумай, ведь завтра мне играть. Да, выступать. Но не в «Октете Отто», а в оркестре «Янычары». Я туда записался, чтобы чем-нибудь заняться, чтобы пальцы были в форме. А теперь, посмотри…

Он протянул ей руку с распухшими пальцами.

— Не очень-то здорово для участия в шоу. Завтра открытие «Недели Странде». Недели торжества торгашей. Начало в час дня, мы прошествуем по E-18, остановив на тридцать минут все движение. Потом небольшой концерт — четыре произведения. Какой кошмар! Талантливый музыкант дошел до того, чтобы прославлять местных торгашей. Играть для этих «грешников на летнем солнце», по выражению поэта. Вот что жизнь делает с нами. Со мной. Особенно со мной. И как ты все это выслушиваешь? Ты просто потрясающе милая и прелестная. Потрясающе милая. Прими это как комплимент от человека с опытом семейной жизни. Я чувствовал это весь вечер, всеми своими нервными окончаниями. Ты ужасно милая, Алиса Хамре. Загадочная Алиса Хамре…

Пытаясь поставить на стол пивную кружку, он опрокинул ее и разлил пиво.

— Ну что, пойдем потанцуем?

Он поднялся со стула и снова опустился на него. Потом поднялся, держась за стул, как какой-нибудь обитатель дома для престарелых. Она тоже встала, хотя было неясно, пойдет ли она танцевать с ним, или, быть может, вообще хочет уйти.

Она взяла его под руку:

— Я думаю, тебе стоит ненадолго выйти.

Он был не против. Только бы выбраться из этого лабиринта столиков, потом три ступеньки, стеклянная дверь, и вот он, свежий воздух!

Он не успел поблагодарить ее, как в его животе забродило, и он успел только пробормотать «прошу прощения» и отскочить от нее на несколько шагов в сторону газона. Из его широко открытого рта вырвалась пенящаяся струя, он пошатнулся, не смог удержаться на ногах, и упал, выставив вперед руки и зарывшись лицом в продолговатую клумбу.

28.

Лунная ночь.

Луна освещает безлюдную дорогу, которая петляет среди прибрежных холмов.