Теперь Отто Хагебекк оказался в большом затруднении. К тому же он ужасно вспотел, и это отнюдь не способствует ясности мысли. Казалось, он вполне владеет ситуацией, сумел все обставить в выгодном для себя свете. Сидя за одним столиком с этими двумя, он чувствовал себя так, как будто ему выпал крупный выигрыш в лотерее. Ну, а дальше-то что? Какой линии поведения ему придерживаться? То, что эти двое не ладили, не облегчает дело. Он все еще продолжал ощущать в своем теле возбуждение от соприкосновения с ней во время танцев, хотя не мог не признаться себе, что ее поведение было просто игрой. Правда, он знал, что к таким, как он, мужчинам не очень-то ревнуют, так что должна быть какая-то веская причина, почему она выбрала его, а не кого-нибудь другого. А если он действительно нравился ей, то почему Томми так спокойно воспринимал это? Непостижимо! Спокойно сидит тут за столом, на губах — легкая улыбка. Невозмутимо наблюдает, как местный почтмейстер заигрывает с его девушкой. И откуда такая подчеркнутая доброжелательность?

Отто никак не мог этого понять. Он вообще все меньше и меньше был в состоянии понять происходящее. Ему все труднее и труднее становилось осуществлять свои походы к стойке бара за пивом, а это сейчас было для него самое главное: регулярные походы за пивом к стойке бара. Он приносил все новые и новые поллитровые кружки с пивом, за которые платил. Он настоял на этом из чувства самоуничижительной гордости. Собственно, с деньгами-то у него было не очень. Ведь каждый месяц часть своего жалования он платил Соне, хотя она уже нашла себе работу и зарабатывала не хуже него. Но все же он хотел позволить себе угостить своих новых, таких замечательных друзей. Он не мог отказать себе в этом удовольствии…

— Ну что же, надо повторить! — то и дело восклицал он только потому, что ему нечего было больше сказать.

— Что же, что же отправлюсь в оазис и поторгуюсь с бедуином.

Бедуином он называл кельнера-немца, приезжавшего сюда на работу в последние сезоны и прославившегося тем, что следовал своим правилам: отказывался обслуживать несовершеннолетних и пьяных.

Отто с трудом поднимался со стула:

— Никуда не уходите, я сейчас вернусь!

— Ну что ты, теперь наша очередь, — настаивала Алиса, выразительно глядя на Томми. — С какой стати ты целый вечер будешь за нас платить.

— А почему бы и нет? Почему бы и нет? — успокоил их Отто с интонацией человека, привыкшего быть душой общества. — Ладно, ладно, рассматривайте это как проявление знаменитого серланнского гостеприимства.

— Да пошел ты в жопу со своим гостеприимством. Тут в Серланне уж такое гостеприимство, только держись, — вырвалось у Томми.

— Да, но ты же не из Серланна и глупо, если все время будешь платить за нас, — Алиса наклонилась над столом и пристально посмотрела на Томми. Она тоже что-то почувствовала. Что-то не то.

— Не будь гордячкой! Но ведь он хочет платить! Не разорится, если угостит нас парой пива. Ведь не разоритесь же вы, господин почтмейстер? Нет, ты только взгляни на его костюм! Этот человек купается в деньгах. А если их вдруг не хватит, то он крутанет колесико, откроет дверку сейфа, достанет парочку пачек с сотенными, а на следующий месяц вложит их обратно. Правда, Отто?

Он попытался даже похлопать Отто по плечу, но не дотянулся.

— Да это еще проще, — громогласно заявил Отто, совершенно обалдевший от лестного предположения, что он на такое способен.