Долго и не без некоторого смакования обсуждали вопрос, как прикончить. Были самые дикие предложения. Четвертовать… сжечь живьем… привязать, к хвосту лошадям и пустить в степь… сбросить с колокольни… расстрелять… всенародно повесить…

Каждый способ обсуждался: прикидывали, как сделать, кто приведет в исполнение. Указывали обыкновенно третьих лиц.

— Семен исполнившему что. Он привычный. Как тогда кадета-то ножиком полоснул.

— Этой какой Семен-то?

— Да кузнец.

— Ку-узнец… Этот может. А ты сам?

— Я что ж. Я от народной воли не отказываюсь. Только крепок он. Одному не управиться.

— Это с попом-то?

— Ну да.

Приговор уже готов был состояться и были люди, желающие идти осуществить народную волю, когда раздался мрачный бас комиссара Сидорова.

— А за что его собственно казнить?

— За что?.. за что?..

И никто не нашелся сказать, за что.

Решили послать «в центр» телеграмму: «на N 3789. К расстрелам приступаем. Настроение неопределенное. Присылайте агитаторов и матросов».

Настроение же было определенное: «Весною плевать на все и расходиться по домам. Надоело. Все одно толку не будет».

Это настроение усиливалось слухами о немцах. Слухи были неприятные. Одни говорили, что немцы идут восстановлять Николая Второго на престоле и жестоко мстят за офицеров и помещиков.

— Он, немец-то, не то что наш. С им не разговоришь. Он цыкнет, — тут только успевай.

— Я повидал, в Киев ездимши. Р-р-раус! И никаких. Вот он, немец-то.

Другие говорили, что советская власть решила драться против немцев, так как этого, мол, требуют союзники.

— Как же, братики, теперя драться, да еще с немцем? Драться никак невозможно. Никаких тебе тут окопов, ни проволочных заграждениев, ничего нету. Ружья поржавели. Какая тут война? Опять же без офицеров никак невозможно, чтобы воевать!

— Сказывали, мир без аннексиев и контрибуциев, а на поверку вон оно как обернулось.

— Немцы в Киеве честь отдавать офицерам заставили, а ты с ими драться!

Когда в комитет пришли доносчики сообщить, что казаки что-то замышляют, Нечипоренко и Сидоров собрали митинг.

После их речей было сказано:

— Казаков определенно не боимся. У них ничего и нет. Ни ружья, ни пулемета, а у нас шестнадцать орудиев.

Было решено: пушки зарядить шрапнелями с установкой на картечь. На казачью половину без оружия и поодиночке не ходить, по ночам усилить караулы.

Солдаты целыми днями сидели на рундуках возле хат, грелись на солнце, ждали новостей, играли в карты и лениво ругались между собою. Было только одно, что пробуждало их от лени. Это, когда внизу над ручкой, в душистой тополевой леваде горнист на ржавом хриплом горне играл трескучий сигнал:

Над рекою, на утоптанной полянке дымили густым пахучим паром открытые котлы походных кухонь. Звенели черпаками кашевары, размешивая наваристые щи, артельщики резали серые порции, а кругом длинными очередями стояли солдаты с медными, давно не чищенными котелками.

Скоро вся левада наполнялась мирно сидящими на земле людьми, слышались короткие сытые голоса, икание и мерное жевание, и в эти минуты большевицкая солдатня напоминала стадо скота, вышедшее на пастбище.

Приносили обед и к караулу. Часовой клал шашку подле себя, опускался на землю и, достав из-за голенища серебряную ложку с графской короной, взятую при каком-то обыске в Тифлисе, медленно помешивал щи, круто солил кусок холодного мяса — порцию и начинал с аппетитом есть.

В эти минуты забывались тоска и злоба, и круглые глаза устремлялись к небу и смотрели с блаженным неведением добра и зла, как смотрит в небо ребенок, лежащий в колыбели.