XV

Обед был в самом разгаре. Иные солдаты, что попроворнее и пожадней, шли с котелками к кухням за второй порцией. Другие ели медленно, растирая челюстями хорошо упревшую бледно-желтую пшенную кашу и обмениваясь короткими замечаниями.

— Хороша каша, да не наша. По мне лучше грешной не быват.

— Тут скрозь пшено.

— Курям рази кормить? Ни скуса настоящего, ни духу.

— А сытит.

— Пузо набьешь, спать хотится.

— И хлеб у их не наш. Белый, быдто ситник.

— Пшенисный.

— А гладкий народ.

— Он с того гладок, что покушал, да и на бок.

— Ленивый народ.

— А живут богато.

— Энто растрясем.

— О прошлой неделе с хронту остатки пришли. Дед привел, седой. Ни крестов, ни погонов не снял.

— Энти обычаи заказать надо.

— Вот искали, кого расстрелять. Его и расстрелять.

— Как же! Погоны… За это и расстрелять мало.

— Себя показывает. Народную власть не уважает.

— Надоть заставить.

— Погоди, отдохнем и управимся.

— Ишь какой! Погоны! Может, у его и пулеметы запрятаны.

— Беспременно так. Хитрущий старик.

— Чивой-то. Быдто вдарило в колокол?

— Нет. Показалось… Не посмеют. За это, сам знаешь, как ответить можно… На расстрел.

— Оченно даже просто.

Чистый медный звук раздался над левадой, задрожал и поплыл над степью, точно парус надутый понесся по синим просторам, колеблясь, дрожа и замирая вдали. На минуту все солдатское стадо насторожилось, задумалось и подняло головы, недоумевая.

Нет… Так, гляди, померещилось. Один удар… Может, озорник какой камнем в колокол кинул.

В знойном воздухе была тишина. Там, где кончался кустарник, стояли пушки, задрав кверху дула, точно вынюхивали что-то в воздухе тонкими носами. Часовой, покончив обедать, взял шашку и ходил вдоль орудия, приглядываясь к крутому обрыву оврага, за которым начиналась степь. Голубое, без облака небо нависло над степью. Оно было бледно и широкими просторами уходило вправо, где балка полого поднималась к степи. Там, неподвижные, стояли серые, замшелые ветряки с оборванной парусиной крыльев на частом, точно лестница, переплете.

Вдруг оттуда донесся протяжный казачий гик, а за ним дружное, но негромкое «ура»! И в то же мгновение все края оврага наполнились пешими и конными людьми, стремительно бежавшими и скакавшими к речке и к пушкам.

Кто был в папахе — у того вдоль курпея была нашита узкая полотняная полоса, кто в фуражке — у того околыш был затянут белым холстом. Нагнув свежеоструганные светлые пики, неслись они редкою лавою на солдат.

— В ружье!

— К орудиям!

— Кадети!.. Белыи!..

Грянула пушка, проскрежетал в воздухе снаряд и разорвался где-то в степи.

— Товарищи! Сзаду идут!

— Спасайся, кто может.

— Сдаемся.

От гребли, стреляя из нагана, скакал седой, бородатый старик. Крепко влипла в белые волосы фуражка, полный бант крестов и медалей закрывал всю грудь, и бодро несся старый маштак по мощеной гати. Искры летели от подков.

«Бах… Бах…» — гремели выстрелы. Там и сям падали люди. Другие заползали под колеса кухонь, третьи спешно разбирали винтовки.

— Сдавайся! Руки вверх!..

Еще грянула пушка, но уже полетела шрапнель в самую кашу людскую и белым дымком щелкнула по человеческому, солдатскому мясу. Казаки-артиллеристы овладели батареей.