Этим утром Эффингэм проснулся с неприятным чувством, которое частично отнес на счет алкоголя, а частично на счет разговора с Максом накануне вечером. Он все еще не мог понять, почему даже легкий намек на возможность установления Максом прямой связи с Ханной вызывал у него отвращение. Он ценил интерес старика к его истории и радовался ему, но ему было важно сохранить свою собственную оценку, чтобы все осталось именно рассказом. Он не возражал, а даже наслаждался тем странным обстоятельством, что Макс и Ханна как-то общались, поскольку их общение осуществлялось через него. Но он не хотел, чтобы у Макса появился независимый взгляд на ситуацию. Возможно, не следовало поощрять старика, может, ему вообще не следовало говорить с ним о Ханне. Эти разговоры были слишком абстрактны, они принадлежали к миру книги Макса, и Эффингэм чувствовал с каким-то холодящим опасением, что он не хочет переносить образ Ханны в этот мир. Поэтому сегодня у Эффингэма возникло обдуманное желание перевести все на более примитивный уровень, и мысль догнать и расспросить Пипа привлекла его своей детективной основой.

Эффингэм, конечно, и раньше пытался расспрашивать Пипа, но не в самом начале. Тогда деликатность, обусловленная привилегированным положением Пипа, заставляла его молчать. Но время постепенно изменило их отношения. Эффингэм стал видеть в Пипе аутсайдера, объект, принадлежащей прошлому, а когда он понял, что Пип относится к ситуации как наблюдатель, то начал слегка презирать его. Потом он пытался расспрашивать его тактично, умно, исподволь, но безрезультатно. Пип явно наслаждался, завлекая его и намекая на откровения, но держал в состоянии неизвестности и ничего не говорил. Сердясь и на себя, и на своего мучителя, Эффингэм наконец понял, что его собственное, так легко угадываемое, чувство превосходства по от ношению к Пипу помогло закрыть рот последнего. Ему следовало расспросить Пипа с самого начала, тогда, когда он считал его священным объектом, а в нем самом меньше нуждались. И все же время, постепенно работая на отношения dramatis personae , теперь опять, как он чувствовал, внесло изменение. Он вырос, приобрел большой авторитет, и ему впервые показалось, что он, несомненно, заставит Пипа говорить.

Пип уже далеко ушел вдоль ручья, и Эффингэм совершенно запыхался, когда увидел его. Он предоставил преследуемому большое преимущество. Эффингэм выехал на «хамбере»[8] Макса, который оставил внизу у дамбы.

Затем он вскарабкался по склону крутого, покрытого листьями оврага, около ручья, падавшего рядами узких оглушительных водопадов в темные расселины. Он миновал множество известняковых ступеней и столбов, которые сначала принимал за руины какого-то дорогостоящего каприза восемнадцатого века, но позже понял, что это творение природы. Теперь же он вышел на поросший вереском торфяной участок, где ручей растекался между кочками, поросшими пучками травы, в широкие блестящие заводи, которые ясное и яркое небо окрасило в металлически-голубой цвет.