Иден ощущала прожигающее ее грубое, первобытное наслаждение и понимала, что это и есть настоящая любовь. До этого Ласло лишь брал ее, ничего не давая взамен. А эта любовная схватка была великолепием, превосходящим самые ее безумные мечты. И тем не менее она страстно жаждала еще чего-то… чего-то неведомого, не имеющего названия…

 Волк вглядывался в ее светлую, живую красоту, в тело, движущееся с естественной грацией, в раскрасневшуюся кожу и закрытые в экстазе глаза. И тут он ощутил первое трепетное сжатие матки глубоко в ее чреве.

 — Открой глаза, Иден, любимая, посмотри на меня.

 Она резко раскрыла глаза, удивляясь, что ее окликают… Содрогания волна за волной охватывали ее тело с каждым его посылом внутрь. Она смотрела на него расширенными от страсти глазами, завороженная ощущением разбухания его члена и тем, что тело его извивается в конвульсиях. И она поняла, что в этот момент он испытывает то же, что и она, — блаженство.

 Иден рухнула ему на грудь, взмокшая, истомленная и безгранично удовлетворенная. Он обнял ее, обхватив коленями бедра и стал покачивать.

 — Иден, Иден, я знал, что нам будет хорошо, но не представлял, чтобы настолько. — Он поцеловал ее в шею, затем взял лицо в ладони и поцеловал в губы. И когда ощутил соль слез на щеках, тревожно напрягся всем телом. — Иден, я сделал тебе больно?

 — Ну что ты, конечно же, нет, — сказала она низким приглушенным голосом, поглаживая его плечи и густые темные волосы. — Мне было так приятно, я и представить себе не могла, что так может быть… с тобой так прекрасно… Ты у меня должен был быть первым. Волк. А я…

 Он закрыл ей рот поцелуем и крепко обнял.

 — Но ведь я и стал первым, кто сделал как положено, разве нет? — Она кивнула, соглашаясь, а он продолжил:

 — Ну, стало быть, дело только в этом, моя любимая. Тебя использовали и обманули. Но это было все до, и оно прошло. И больше не плачь об этом, обещаешь?

 — А если это слезы радости, как с ними быть, Волк? Ты мне их разрешаешь?

 — Требую, — сказал он прерывающимся голосом, покрывая поцелуями веки и щеки и осушая слезы.

 — А ведь нам надо ехать в резервацию. Доктор Торрес будет волноваться, — наконец сказала Иден, впуская реальность в их идиллию.

 — А я по-прежнему полагаю, что тебе опасно находиться в «Белой горе». Если бы отец был дома, разве он отпустил бы тебя?

 Она пожала плечами.

 — Но ведь его нет, а со мною ты. Ты единственная защита, которая мне нужна, Волк.

  Прескотт

 Леонард Поткин был самодовольным мужчиной шести футов одного дюйма роста, с желтовато-бледным лицом. Пригладив тупыми пальцами волнистые серебристые волосы, он нацепил изящный котелок, одернул на животе парчовый жилет и выбрался из утреннего дилижанса. Несмотря на жуткую дорогу из Санта-Фе, он чувствовал себя замечательно, мужчиной что надо, особенно для такой глухой территориальной столицы, как Прескотт. Но как старший инспектор Управления по делам индейцев юго-западного округа он должен был сохранять определенный имидж. Должно быть, та группа западных мужланов в накрахмаленных рубашках и застегнутых пиджаках и есть встречающие. По крайней мере, не опоздали. — В отличие от этого дилижанса, кочующего по Богом забытым пустыням.

 — Джентльмены, — кивнул он, когда щеголевато одетый молодой человек, с темными волосами и аккуратными чертами лица, предложил ему руку.

 — Мистер Поткин, я член законодательного собрания Эдвард Стэнли, и это мои коллеги, — член законодательного собрания Броктон Стайлз и член палаты представителей Риз Смит.