Точно так же, росли, делились и разрастались раковые клетки. Плод рос, и смерть росла. Набирала вес. Плотность. Объем. Боль.

Они точно соревновались, кто кого, успеют ли. Успеет? Мать не радовалась новой жизни; одной рукой она держалась за вспухающий живот, другой – за раскалывающуюся голову; головокружение уже не казалось приятным; оно окружило стеной, каруселью, выматывая до последнего предела, расползаясь по космическим просторам замерзающего (если не топить) под утро воздуха; давило на глаза и выдавливало частички жизни, осыпающейся на скоромные плетеные половицы.

Муж не знал, спокойно спал себе после работы и пах особенно нежно.

Во сне он походил на покойника: черты его лица резко очерчивались, из взрослого лопоухого мальчишки он превращался в чужеродного старикана, из носа которого торчали волосы.

Точно в него, мертвого, уже забрались тараканы, нагло выставив наружу чувственные усики.

ПЕРЕСАДКА ВОЗЛЕ ДЕПО

Иногда жизнь побеждает смерть. Правда, ненадолго.

Когда мама разродилась дочкой, дни ее оказались сочтены. Точно передав эстафету, она потеряла всякий интерес к жизни. Навсегда отвернувшись к стене. Кажется, она даже ни разу не покормила девочку

Лиду и не знала, что дочку назвали так, а не иначе. В общем, сдалась окончательно и бесповоротно. Может быть, пока Лида жила внутри материнского тела, она, донор, подкармливала своды этого умирающего организма и стоило Лиде выйти на свет, жизнь ушла из него вместе с ней?

Лидия Альбертовна очнулась от полудремы, в которой она чувствовала тепло печки, видела сидящего перед огнем отца, чувствовала запах его крепких папирос… В гулкой пустоте залов звучали бетховенские квартеты, сочились из динамиков, спрятанных по углам, убаюкивая смотрительниц, – какая же все-таки этот ваш Бетховен, напасть!

Торопливо стала собираться домой, время истекло: пора… Мелкими перебежками до трамвайной остановки возле сквера оперного театра, волнительная посадка в вагон (необходимо занять место, лучше одиночное), долгая дорога через весь город домой.

Дождь или мокрый снег превращают практически любую улицу в блестящий рассыпчатым восторгом бульвар Капуцинок кисти Камиля Писарро.

Особенно если смотреть на все это смазанное великолепие через трамвайное окно.

Резкость очертаний растворяется в жадном до человеков кислороде, перекрестки и вегетативные улицы, уходящие в стороны, становятся значительными, исполненными тайных смыслов, такими же волнующими, как ступни у эрмитажных атлантов.

В липком свете тусклого трамвайного зрения Лидия Альбертовна съеживалась, сворачивалась, что желток-белок. Чтобы жизненная энергия не уходила, руки и ноги в общественном транспорте нужно держать в скрещенном состоянии.

Вагон, следовавший по третьему, что ли, маршруту, огибал угол возле филармонии и, выезжая на мост, высекал искру, скрипя о поворот.

Позади осталась картинная галерея, впереди, за рекой, маячил родной чердачинский цирк и "Зеленый рынок" напротив.

Алсу пела на всю рыночную остановку, и к голосу ее примешивался расчетливый привкус жареного мяса.

Скорее всего, шашлыка.

МЕТАФИЗИКА

Утюжок вагона дернулся, точно проснулся, перепорхнул из правой руки в левую; поплыл далее.

Есть в общественном транспорте магия и тайна – почти вся душа городская в массовых этих перевозках, собственно говоря, и сосредоточена.

Особенно это касается городов, где метро имеется. Мне кажется, оно самым непосредственным образом связано, например, не только с эпидемиями гриппа, но, скажем, с количеством одиночества или самоубийств.

Наземный транспорт поспокойнее будет.