Особенно это касается городов, где метро имеется. Мне кажется, оно самым непосредственным образом связано, например, не только с эпидемиями гриппа, но, скажем, с количеством одиночества или самоубийств.

Наземный транспорт поспокойнее будет. Трамвайные рельсы наводят на мысль о кругах вечного обращения. Убежавший вагон никогда не оказывается последним, – следом же обязательно подтянется еще один, и еще. Еще. Необходимый, как инсулин. Если уже поздно и трамвай не придет вечером, он прогремит железными боками утром соседнего дня.

Время должно восприниматься нами циклично, ибо необратимость времени непереносима.

Отчего это так выходит, что именно связи между разными людьми и местами обладают странной, необъяснимой наполненностью?

Притягательностью?

В Чердачинске метро не было, и слава богу. И без него всякого добра хватает. В Чердачинске облака странные – то шибко низкие, таранящие, давящие, в глаза заглядывающие; а то – разлетающиеся вверх к вершинам бесконечности, аж дух захватывает.

Особенно разительна вся эта переменная облачность осенью.

Какое уж тут метро!

В пути Лидия Альбертовна любила пережевывать случайные поэтические строчки: ритм стиха ловко накладывался на перестук колес и паузы остановок, вызывая эротические (на самом деле), ощущения. Правда,

Лидия Альбертовна этого не понимала, просто ворожила неосознанно.

В сущности Лидия Альбертовна не была пожилой или даже старой.

Зрелость только-только закончила трудиться над очертаниями ее тела и неповторимостью лица. Между тем в глубине души она все еще оставалась подвижной и податливой для перераспределения акцентов и узнаваний себя и мира.

Конечно, Лидия Альбертовна, уверенная, что спит, действительно спала. Но мозг ее не спал, постоянно вырабатывая вязкое вещество ожидания.

Так, в дреме, в сладком полусне проходило ее детство. Игрушек не было, только разве что трофейная стеклянная фигурка девочки со стеклянными бантами – когда-то в ней находились духи, которые отец привез матери в подарок с войны. Теперь в нем давно уже ничего не осталось, даже запаха, одна холодная пустота, с которой маленькая

Лида играла, пытаясь придумать себе маму. Подружек не было тоже, на

Лидушке висело все их с отцом скудное хозяйство, стирка, готовка, уборка, вялое, механическое житие-бытие.

Она гордилась отцом, молчаливым и, что казалось особенно ценным, непьющим. Вечерами он сидел перед печкой, в которой огонь и запах огня, и без конца смолил эти надсадные папиросы. А она гладила или вязала, наблюдая за тем, как клубы дыма затягивались в полураскрытое поддувало.

…Контролерша тускло скандалила с кем-то на задней площадке. Вагон обогнала машина, доверху нагруженная капустой. Китайские фонарики трамваев раздувают боки, яко самовары, роют носом землю, чтобы не заскучать, кадрятся с чередой светофоров, гордятся внутренней и наружной рекламой.

Липкие люди интересуют их меньше всего.

ТО, ЧТО МЫ НАЗЫВАЕМ "ОСЕНЬ" ()

Перевод стрелок на час вперед.

Открытие театрального сезона.

Включение тепла.

Включение тепла: окна начинают запотевать. Ни них снова можно писать пальцем. В вечернем трамвае, пересекающем промышленную долину смерти, писать пальцем: "Таня… Принчипесса"…

Желание эмигрировать, короткое и обжигающее, как молния.

Мысли о смерти.

Бабье лето, капризное и непостоянное, как предменструальный синдром.

Снова появляются парниковые овощи (сначала огурцы, затем и помидоры), восковые и несерьезные.

Изморозь поутру.

Новые телепроекты.

Первый снег, который обязательно должен растаять

Второй снег, который лежит чуть дольше первого, но через несколько дней, повалявшись в темных уголках, тоже сходит на нет.