Он плохо чувствовал себя в те дни. Сильно ныло плечо, он задыхался. Два раза в неделю к нему приходила массажистка, но на этот раз его страдания начались раньше обычного, и массажистку заменила Нина. Она была не так опытна, да и сам он не мог принудить себя к покою.

Перед Григом лежала кипа газет, большинство – французские.

– Ты расстроился, – сказала Нина, – и оттого заболел… Принести тебе плед?

– Нет, не уходи! Но ведь это ужасно! – Он указал на газету. – Это, оказывается, орган «умеренных»! Преследовать людей за их национальность! И смотри, что они пишут! «Вся Франция требует казни изменника!» Какая ложь!

– Подними руку!.. Вот так.

– Но ведь это заразительно! Вчера здешний лавочник Геллерсен сказал мне, что Золя, по его мнению, совсем не патриот… Вот из за этого я и взволновался…

– Мало ли, что скажет какой нибудь лавочник!

– Не в нем дело… Нет, это страшно!

На другой день Григу стало лучше, и он пробовал играть. Его гость, Эмиль Каррель, обеспокоенный событиями во Франции, собирался уезжать. Он зашел проститься.

– Вот единственное утешение, – сказал ему Григ, указывая на фортепиано, – вот где отдых и покой! Играешь и забываешь о всех дрязгах и низостях! Забываешь о вашей политике!

– Кстати, – сказал Каррель, – мы, возможно, скоро увидимся: сюда приехал импрессарио из Парижа.

– Какой импрессарио?

– Из филармонии. Его прислал дирижер Колонн. Вас приглашают на гастроли.

– Меня? Во Францию? Теперь?

– Отчего же нет? Концертный сезон в разгаре!

– Да они с ума сошли!

Григ повернулся на своем подвижном стуле, весь красный от негодования.

– Поехать туда? Играть там? В стране, где так плохо понимают свободу? Я так и скажу ему, этому господину!

– Но ведь вы же заявили, что политика не существует для художника! Что только творчество дает вам утешение и радость! Так не все ли вам равно, перед кем играть? Почему бы вам и не поехать во Францию?

– Ноги моей там не будет! – отрезал Григ.

И он действительно не поехал, хотя импрессарио дважды приходил и уговаривал его. В третий раз Григ не захотел видеть этого вертлявого, льстивого господина, а Нина сказала, что, насколько ей известно, Григ послал в парижскую префектуру письмо с требованием пересмотреть дело Дрейфуса. Импрессарио поторопился уйти.

Сколько ни писали газеты о «всей Франции», якобы одобряющей осуждение Дрейфуса, но вскоре обнаружилось, что подстрекатели преступлений – это далеко не вся Франция и голоса честных людей раздаются гораздо громче. Дело было прекращено, и Дрейфус оправдан. Через четыре года, когда, казалось, обо всем этом во Франции забыли, дирижер Колонн вновь пригласил Грига в Париж, и на этот раз Григ не видел причины для отказа. Он любил Париж, и ему хотелось – кто знает, может быть, в последний раз – вновь увидать этот город.

Зал был полон, но у двери почему то стояли полицейские, и их было много. Это удивило Грига. Ему сказали, что полиция следит за порядком, так как снаружи толпится молодежь – студенты, не доставшие билетов.

– Так пусть они войдут! – воскликнул Григ. – Пропустите их, пожалуйста!

Устроитель концерта покачал головой и скрылся.

Молодежь впустили, и она, радостно шумя, ворвалась в зал.

Но полицейских как будто стало еще больше. И они громко, по солдатски, зашагали вслед за студентами.

«Странно! – думал Григ. – Эти люди могли бы охранять порядок и за дверью. Боюсь, что мне не удастся сосредоточиться».

Когда он ехал сюда, ему не приходило в голову, что шестьдесят лет – это возраст, не совсем подходящий для публичных выступлений: он чувствовал, что его гибкие пальцы подвижны, а память остра, как в былые годы.