– Вам не за что извиняться. Наоборот, надо радоваться. Теперь, я уверена, у нас все пойдет хорошо. Это – первый шаг на пути к излечению. Я готова вас выслушать. Не торопитесь – у нас ровно столько времени, сколько вам понадобится. Хоть весь вечер будем сидеть, если потребуется.

– Спасибо. Да… да… я должна вам все рассказать… – Мередит сделал глубокий вздох и начала. – Я выросла в сиротском приюте в Сиднее. Мне исполнилось восемь лет, когда меня удочерили Джеральд и Мерл Стреттоны. Ей не понравилось мое имя, и она стала звать меня Мередит. Они были не очень хорошими людьми. Холодные, жестокосердные. Они обращались со мной, как со служанкой. Я выполняла всю домашнюю работу – рано утром, до школы, и вечером, после уроков. Мне было всего восемь лет. Не то чтобы они совсем уж плохо обращались со мной, но ему, например, ничего не стоило меня ударить. А она была злая и очень скупая, особенно на еду. Я их ненавидела, хотела вернуться обратно в приют. Когда мне было десять лет, они погибли в автомобильной катастрофе. Сестра мистера Стреттона, Мерседес, не захотела забрать меня к себе и отправила в приют. Там я и прожила до пятнадцати лет. Мерседес я снова увидела лишь однажды, когда она помогла мне оформить паспорт. Она была очень рада, что я уезжаю с Паулсонами.

Мередит остановилась, откинулась на подушку и закрыла глаза. Сделала несколько глубоких вдохов, стараясь успокоиться. Немного погодя открыла глаза, посмотрела на Хиллари и вдруг задрожала в ознобе.

Психоаналитик взяла ее за руку и мягко спросила:

– Вы подвергались сексуальным домогательствам, когда жили у Стреттонов, Мередит? Кто-нибудь из них приставал к вам?

– Нет-нет, ничего подобного не было. Меня никто не развращал. Я сталкивалась лишь с холодностью и равнодушием. Они вели себя так, словно меня не было. Я тогда считала, что они взяли меня из приюта, чтобы иметь бесплатную прислугу. Я и сейчас в этом уверена.

Когда они умерли, я испытала облегчение. Ведь я не слыхала от них ни единого ласкового слова! Я всегда думала, что люди, которые меня удочерят, хотя бы сделают попытку меня полюбить. Но я ошиблась.

Лицо Мередит исказилось от боли, глаза затуманились, голос задрожал.

– Невозможно объяснить, что значит ощущать себя сиротой. Кошмарное чувство! Никому нет до тебя дела, никто тебя не любит. Меня всегда тревожил вопрос: почему я осиротела? Мои родители отказались от меня, потому что я плохая? Я ничего не понимала. Я желала только одного: знать, кто мои родители. Но я так и не узнала. Мне ничего не рассказывали, на мои вопросы не отвечали…

– А каковы ваши самые ранние воспоминания, Мередит? Закройте глаза, расслабьтесь, вернитесь в прошлое, постарайтесь сосредоточиться на своем раннем детстве. Что вы видите? Что вам вспоминается?

Немного помолчав; Мередит тихо сказала:

– Я вижу реку. Больше ничего. – Она открыла глаза. – Может быть, я жила около реки?

– Сколько вам было лет, когда вы очутились в приюте?

– Не знаю, доктор Бенсон. Я была всегда там.

– С младенчества?

– Да. Нет. Нет-нет, не думаю. В кошмаре прошлой ночью я видела корабль. Когда я была совсем маленькой, я иногда вспоминала, что плавала на корабле.

– На корабле или на лодке? Это важно.

Мередит снова закрыла глаза, напрягла память, пытаясь вернуться в детство. Она увидела себя, увидела мальчиков и девочек, поднимающихся по трапу. Она была одной из них. Она увидела матросов, рабочих. Увидела флагшток, на котором развевался английский флаг.

Мередит выпрямилась, открыла глаза и твердо взглянула на доктора Бенсон.

– Я уверена, что это был корабль, а не лодка. Трансатлантический лайнер. Английский корабль с английским флагом.