Руки они помыли быстро, а потом попали в самый настоящий балаган.

Настя, преподававшая детям, должна была быть готовой к тому, что являет собой великое множество детей в замкнутом пространстве, но… оказалась совершенно не готовой.

Дети разных возрастов носились по комнате, сбивая на своем пути друг друга, визжа и никак не реагируя на просьбы взрослых вразумиться.

Взрослых здесь тоже было достаточно, но музыку заказывали определенно не они.

Настя была представлена всем, все были представлены Настя, кто запомнил ее, а кого она — вопрос второй. Не успело это произойти, как в комнате снова появилась та самая Марина, которая, судя по всему, является хозяйкой дома, приглашая компанию пройти в беседку.

Первыми в том направлении помчали опять-таки дети: ужин было решено начать с десерта. Точнее задобрить дьяволят сладеньким, а потом пустить с миром, позволяя разносить дом дальше, чтобы спокойствием могла насладиться и взрослой компанией.

Снежану Настя определила, в общем-то, без особых проблем. Симпатичная блондинка в интересном положении тепло ей улыбнулась, а потом даже лично подошла, чтоб познакомиться.

Немного смущаясь, Настя тут же выпалила, что они с Глебом видели ее фотографии и им они очень нравились, на что Снежана хмыкнула, сказав, что после каждой выставки клянется, что эта последняя, а потом в очередной раз впрягается в это мучительное занятие.

— Почему мучительное?

— Потому что наслаждаешься ровно один вечер, когда презентуешь, а до этого бесконечно долго страдаешь, разочаровываясь в себе, сомневаясь, работая, в конце концов. Удовольствие мазохиста, в общем, — Снежана улыбнулась, Настя в ответ тоже.

— Я кое-что знаю об удовольствии мазохистов, — Самойлова удивленно вскинула бровь, будто прося уточнить, Ася не стала секретничать, — я танцую…

— Ооо, — разговор мог бы продолжиться, но к ним подошли мужчины, требуя внимания к себе и уставленному едой столу.

Пришлось расходиться, занимая места согласно купленным билетам.

Говорили за этим столом обо всем на свете. Во главе — Самойлов старший, отец Марка, рядом с ним с одной стороны — Марина, с другой — сын, а потом его жена, следом — женщина в возрасте, Глафира, если Настя правильно расслышала, Самарский с женой, другие люди… Много. Даже без детей, и то много. И все говорят — по очереди и в унисон, громко и шепотом.

Настя иногда вникала, даже что-то спрашивала и отвечала, смеялась над шутками, шутила сама, а иногда абстрагировалась, откидывалась на стуле, следя за сидевшим по левую руку Глебом. Он обычно в такие моменты увлеченно что-то рассказывал, а потом замечал, что девушка поглядывает, поворачивался к ней, брал за руку, сжимая ее ладошку под столом, продолжал речь.

После обеда компании разделились — мужчины отправились вслед за предводителем — Леонидом Самойловым — инспектировать сад, девичья же половина предпочла остаться в беседке.

Сюда же время от времени забегали дети, а все та же Глафира или Марина иногда пропадали, чтобы проверить, не вышло ли еще детское бесчинство за грани разумного.

— Никогда не буду рожать, — однажды в беседку ворвалась девочка-блондинка лет шестнадцати — красивая, высокая, статная, стройная, с яркими чертами лица.