— Вот, — ткнул я Старикова в бок. — А ты говоришь — вешаться!

— Это хто вешацца собрался? Этот хлопец? Идиёт! — сказала бабулька. — Жизнь она... Она такая красивая!

И глубоко вздохнула, оглядевшись. Солнечные оранжевые закатные лучи отражались от окон избушек-пенальчиков, подкрашивали березы и липы, стоящие вдоль дороги, в нежные цвета. По розоватому небу плыли облака — огромные, похожие на испанские галеоны. Пахло уже совсем по-весеннему: свежестью, набухшими почками, первыми подснежниками...

— Черт, — сказал Женёк. — Спасибо, бабуля. Действительно — идиёт.

— Ну, то-то! За жизнь трымацца нужно, за тебя ее никто не проживёт. А шо вы такое спытать хочете?

Тут в дело вступил я. Начал издалека, попросил рассказать историю всех четырех улиц Резервации, кто тут первым селился, что было до того, как дома поставили, и почему они такой интересной формы. Звали бабулю Настасья Филипповна, и начала она свой рассказ с последнего вопроса. Оказывается — дома строили пленные румыны, году эдак в 1943, зимой, сразу после освобождения Дубровицы от немцев. Откуда в Дубровице взялись румыны — сие исторической науке не известно. Известно только, что до них довели задачу: построить столько-то домов для местных жителей взамен разрушенных во время оккупации. Что за начальник такой сознательный попался — неизвестно, но считать он явно не умел, потому как того объема древесины, что выделили любителям мамалыги и молодого вина на строительство, для полноценного жилья было явно недостаточно. Так что все эти Петреску и Антонеску пораскинули мозгами и настроили таких вот пенальчиков по десять, много — пятнадцать квадратных метров. Удобства — на улице. А что — задача выполнена, лишившиеся домов дубровчане и таким времянкам были рады... Но нет ничего более постоянного, чем временное, верно? С тех пор многие так и жили. До последнего времени.

— А что — в последнее время?

— Помирать начали. А всё гарэлка клятая! Праз нее народ помирает, особенно старики! Вон, Николаич с Партизанской зимой от "Раисы" шуровал, поскользнулся, упал, галаву разбил, да так и помер — до утра нихто его не бачил и не помог!

— А что дом? На кого остался?

— Так откуда ни возьмись, наследнички появились! Известное дело — Николаич гарэлку даром брал, а дом за то отписал!

— Это как — даром? — удивился я.

— Да так. Это у нас каждый собака знает — шуруй к Железке и пропиши кого она скажет, и отписать на него хату поможет. И бутэлька кажный день до самой смерти! Только вот шо я скажу, хлопцы — долго такие не живут. Знают это, дурни, а всё одно — в "Раису" ходют! Идиёты.

— Идиёты, — согласился я. — А в милицию почему не обращались?

— Так, а оно ж по закону всё! Они ж сами прописывают у себя в хате, добровольно! Шо тут милиция сделает?

— А ОБХСС? Из-под полы же водку продают?

— Не ведаю, не ведаю... — отмахнулась Настасья Филипповна. — Я сама непьюшшая, в магазин только за хлебом хожу и в хату никого прописывать не буду. Я зиму у дочки в квартире живу, а летом сюды — огород, бульбочка... Котик вот! А помру — дочке будет дача, землица — всяко она нужна. И внучатам оно тоже на свежем воздухе лучше, чем в пылишше городской.

Мы со Стариковым обалдело переглядывались. Нет, ну я знал про мутные схемы черных риэлторов в Москве и прочих крупных городах, но чтобы в Союзе... С квартирами в СССР бы такое провернуть вряд ли бы удалось, а вот по поводу частных домов была всё-таки лазейка, получается!

Оставалось только завтра разобраться с документами из БТИ и можно было идти к Соломину. Обожал я смотреть на квадратные глаза этого служителя закона и порядка.