— Я хочу мира. Хочу, чтобы народы Советского Союза и Афганистана вместе строили, торговали, учились и развивались. Но я — ничтожество. Глас вопиющего в пустыне, и только. Ваше оружие — автоматы, гранатометы. Моё оружие — лишь слова, у меня нет ничего, кроме слов. Я могу только говорить — и надеяться, что сильные мира сего меня услышат.

Он совершенно точно не был лишен тщеславия и честолюбия — все мы не без греха. А потому — Ахмад-шаху явно понравился мой пассаж про "сильных мира сего". Черт побери, я ведь и в самом деле так считал! Он являлся одним из самых мощных и харизматичных лидеров в Центральной Азии с этого самого времени и до своей нелепой смерти в 2001 году, когда смертники Аль-Каиды, притворившись журналистами, подорвали его ценой собственной жизни при помощи пронесенной в видеокамере бомбы...

 Увидев блеск любопытства в глазах Масуда, я продолжил:

 — Если кумандон-сахиб захочет — я могу рассказать, что ждет Афганистан в ближайшие сорок лет. А потом мы поговорим о лазурите, наркотиках, пакистанцах и обо всём остальном, что напечатают все главные газеты СССР!

Задумавшись на секунду, Ахмад-Шах встал из— за стола и что-то громко и быстро заговорил на дари — местном таджикском диалекте. Соратники — настоящие, матёрые моджахеды, как с картинки — пытались с ним спорить — но были вынуждены подчиниться и отошли прочь, так, что мы могли говорить свободно.

 — Теперь мы можем не бояться, что нас услышат, — улыбнулся Масуд. — Расскажите, что вы помните о будущем?

Он, черт побери, так и сказал! Помните о будущем! Всё-таки это был невероятный человек. Неоднозначный — да, жесткий, порой даже жестокий — наверное... Так или иначе — я рассказал ему. Про мак и шафран, про десять лет кровопролитной войны с шурави и вывод Ограниченного контингента советских войск, еще десять — с Наджибуллой, Хекматияром, талибами и всеми прочими, потом — двадцать лет "контртеррористической операции" США и их позорное бегство... И про его смерть сказал тоже — прямо и без обиняков. Кому хочется погибнуть, не дожив до пятидесяти, в зените славы, зная, что всё, за что ты боролся, пойдет прахом?

Масуд слушал, не перебивая, и лицо его мрачнело всё больше и больше. Очевидно — не такой судьбы желал он для своей страны. Когда я закончил, Ахмад-шах спросил только одну вещь:

 — Союза ведь тоже не станет?

Ну да... Вывод был очевиден: американцы у Советских границ — это нонсенс!

 — Знаешь, Герман Белозор, ни ты, ни я... Мы оба не хотим такого будущего. Ты сказал, что у тебя есть только слова, но... Твои слова жгут сердце. Их нельзя не слушать! Тебя слушают многие — и здесь, в Афганистане, и там, на твоей родине. И если бы среди тех, кто решает судьбу Союза, был кто-то авторитетный, настоящий вождь и настоящий воин, который умеет держать слово, обладает своим видением и не побоится пожать мне руку при встрече... То ты мог бы свести меня с таким человеком. С таким человеком мы могли бы договориться. Мы могли бы поддержать друг друга, помочь друг другу сохранить наши страны, — проговорил он.

И мое сердце застучало как сумасшедшее — вот оно! Вот ключ к изменению будущего! Неужели — всё не зря?!

 — Есть... Есть такой человек... — хрипло проговорил я. — И я передам ему ваши слова.

А потом мы записали интервью.

* * *

Глава 20, в которой появляется реальная перспектива получить медаль

В Кабул я прибыл спустя несколько дней. Журналистская вилла встретила меня невнятным шумом, звоном, музыкой, которые доносились из дома, и спящим на посту царандоевцем. Он прислонился плечом и головой к столбу и перекрыл своим телом калитку.