— Белозоровского, — подсказал Гумар. — Иди уже.

И я пошел.

* * *

Он встал из-за простого дощатого стола, обошел его кругом и протянул мне руку. Ахмад-шах Масуд, Панджшерский Лев, Великий Таджик, один из самых авторитетных полевых командиров Афганистана и партизан, чье имя по праву ставили на один уровень с Хо Ши Мином и Че Геварой.

Этот человек вовсе не казался богатырем или великаном: среднего роста, худощавый, в очень простой одежде и вечной афганской войлочной шапке — пакуле. Пронзительные черные глаза — кажется, даже добрые, крупный породистый нос, густая борода... Я помнил его по будущим телепередачам, по фотографиям и интервью с журналистами — везде он был старше. Сейчас ему, кажется, и тридцати не исполнилось! И он чертовски напоминал мне Волкова — манерой двигаться, держаться, глядеть на собеседника...

— Ва-аляйкуму с-саляму ва-рах̣мату-Лляхи ва-баракяту, — ответил он на приветствие и указал на второй стул.

Переводчик пристроился за его спиной. Я сел на стул, положил на стол диктофон, фотокамеру, блокнот и ручку и осторожно проговорил:

 — Насколько я знаю, вы говорите по-русски, кумандон-сахиб. Давайте я поклянусь, что никому не скажу об этом, и мы обойдемся без посредника, — я читал об этом в материале одного журналиста, из своего времени.

Там говорилось о том, что во время интервью Ахмад-шах нередко поправлял переводчика, так что я решил рискнуть, несмотря на предостережение Гумара не делать ничего "белозоровского". И, похоже, на сей раз не ошибся — Масуд вдруг широко улыбнулся и сказал практически без акцента:

 — Ты не простой человек, Герман Вик-то-ро-вич...

 — Гера. Меня можно звать просто — Гера. Корона с головы не упадет.

 — Корона? Это хорошее выражение, — он снова улыбнулся и тронул свой пакуль. — А это — моя корона.

Мы некоторое время смотрели друг на друга, а потом Ахмад-шах сказал:

 — Мои люди говорят, что там, где бывал Герман Белозор — шурави дерутся как шайтаны, не боясь смерти. Говорят, Герман Белозор знает будущее и видит людей насквозь. Говорят еще, он сказал шурави, где искать торговцев смертью и контрабандистов — хотя ни разу не бывал на земле Афганистана до этого. И Вазир Хистаки, говорят, погиб потому, что Герман Белозор знал, что случится в Шаесте.

 — Говорят, Ахмад-шах Масуд в тысяча девятьсот семьдесят пятом году, во время восстания против сердара Дауда едва не погиб, был ранен в ногу, но скрылся в кукурузном поле... Солдаты шли совсем рядом с Ахмад-шахом, он слышал их шаги и был готов к смерти, но — выжил, и ушел в горы, чтобы вернуться и начать всё заново. И теперь, возвратившись в Панджшер с двумя или тремя десятками воинов, он стал одним из самых авторитетных лидеров за считанные месяцы! А во время апрельского рейда советских войск, говорят, Ахмад-шах был тяжело ранен, но снова — выжил, восстановил силы, заключил перемирие с генералом Печевым, и теперь у него под началом тысячи человек, а советские войска поддерживают его отряды артиллерией и авиацией против Хекматияра и пакистанцев.

Глаза Масуда расширились. Конечно, это не было чем-то секретным или таинственным — он мог рассказать кому-то, а дальше молва донесла до меня, но...

 — Чего ты хочешь? — спросил он очень серьезно. — Ты можешь задавать мне вопросы, и потом их напечатают советские газеты — ты ведь за этим здесь, и мы сделаем эту работу. Но это ведь не то, зачем ты искал встречи со мной?

Я скрипнул зубами. Вот он — шанс что-то изменить! Но ведь — не изменится ситуация в Союзе, нечего и тут стараться? Или — уже изменится, и камешки, брошенные мной, пустили такие круги, от которых река истории прямо сейчас меняет своё русло? Так всё-таки — имеет смысл рассказать ему то, что я знаю? А если я дам в руки врагу страшное оружие против наших, советских солдат? Однако я ведь не смогу раскрыть какие-то военные тайны или секретные сведения, я их попросту не знаю.