— Времени нет все перечислить.

— Вы могли бы начать, — предложил Ван.

Она кивнула. И, миг спустя, заговорила:

— Первое. Здесь нет места, где подают подлинную скандийскую еду. А если и есть, вам не захочется пробовать. Большую часть исконно скандийского питания составляла рыба, выбеленная хлоркой, а затем обильно просоленная, и тесто, похожее по вкусу на штукатурку.

— А есть какая-нибудь хорошая морская пища?

— Хороши ледяные крабы, а кое-где водятся довольно неплохие гигантские моллюски. Еще имеются блюда из птицы и мяса. Недурны горные перепела.

— Есть какие-нибудь особенные достопримечательности?

— Пурпурный прилив в Эшене, но он лучше всего на рассвете. Лично я думаю, что особенно впечатляет Скальный Шпиль в Кируне.

— Это там?.. — И Ван не стал говорить дальше.

— Там находилась личная резиденция барона Бирнедота. Он был последним комиссаром, прежде чем Скандья провозгласила независимость от Ардженти. Ее содержат в том самом виде, как в то утро, когда он ее покинул и его убили арджентийские снайперы. — С минуту водитель ничего не говорила.

Своими вкраплениями Ван ощутил, как что-то нарастает, но ничего определенного, просто прилив энергии. Он выглянул из машины. Непосредственно у дороги с обеих сторон тянулся пейзажный парк с вьющимися каменными дорожками и высокими вечнозелеными породами — фигурно постриженными можжевельниками и пихтами. Ван не увидел никаких деревьев, сбрасывающих листву, не было и кустов. В парке прогуливалось совсем немного людей на большом расстоянии друг от друга.

— Простите, — нарушила молчание водитель. — Я приведу себя в порядок сразу же, как только вас высажу.

— Я понимаю. — Ван помедлил… — Я ничего не знал об убийстве. Это все еще дает о себе знать… я имею в виду отношения с арджентянами?

— Для большинства людей — нет. Ведь это было около двухсот пятидесяти лет назад. В те дни нам гораздо больше беспокойства доставляли ревяки. Не то чтобы здесь имелись осложнения, но когда арджентяне идут внутрь Рукава, а ревенантцы наружу, и никто из них особенно не любит друг друга… короче, нужно быть слепым и глухим, чтобы не знать тревог.

— С чем-то всегда что-то неладно, — разрядил обстановку Ван.

— Говорят, что вы, таряне, тоже не очень любите ревенантцев.

— Мы тоже встревожены, — признался Ван. — Все не так скверно, как в годы войны между Эко-техами и ревяками… Но… Никогда не угадаешь.

Водитель увела машину с шоссе, и через сканирующие ворота они въехали на широкий бульвар.

— Это и есть бульвар Кнута. Но ваше посольство еще в двух щелчках к северу.

— А другие посольства поблизости есть?

— Все они не далее чем в щелчке от бульвара, кроме ревячьего. Оно в передней части их анклава на юге.

Женщина махнула в сторону зеленого с золотым здания, изобиловавшего причудливыми плавными кривыми.

— Это Кельтирское посольство, и там же консульство.

Ван подумал, что сооружение, безусловно, отражает кельтирскую тягу к пышности.

— Это правда? — спросила водитель.

— Что правда?

— Вы явно старший офицер, не так ли?

— Я командир.

— Здесь был еще один тарский командир. Увлекался хождением под парусом в океане, и новостийщики утверждали, что знал в этом толк. Но он утонул, верно?

— Так сообщалось.

— Нелепо, что кто-то утонул в такой безветренный весенний день.

— А об этом не сообщалось, — ответил Ван.