— Значит, вы не установили, что случилось?

— «Фергус» ушел в прыжок, но так и не вынырнул. Скандийцы были достаточно любезны, чтобы позволить нам свериться с их записями, а те свидетельствуют о полном обрыве.

— И больше ничего?

— Самое убедительное суждение — это, что у «Фергуса» возникло избыточное напряжение чего-то в прыжковом генераторе. Оно могло нарастать некоторое время ниже порога обнаружения. Или то могли быть последствия… вашей встречи с неведомым крейсером. — Викри улыбнулся с сочувствием, почти как если бы давал понять, что не считает Вана ответственным. — Мы не знаем. Возможно даже, что «Фергус» встретил… какой-нибудь другой недружественный крейсер, когда вынырнул, где бы это ни случилось. Но нет никаких записей энергетического возмущения в системе, куда корабль должен был прибыть.

Ван сохранял на лице выражение вежливой озабоченности с того мига, как понял, что Викри либо лжет о прыжковом генераторе, либо не знает, что тот заменили.

— И где это?

— Я действительно не могу сказать, командор. Убежден, вы понимаете. Теперь… о кельтирском командире… Как вы думаете, насколько тщательно было ее просвечивание персонала?

Этот допрос, деликатный, но неуклонный, продолжался, затрагивая любое событие, касавшееся Вана, а затем снова и снова возвращаясь к темам, которые он уже считал исчерпанными.

— …И сколько раз вы общались с кельтирской атташе?

— Почему вы первым делом наведались в консульство Коалиции?

— Каковы ваши впечатления о военной готовности Кельтира по разговорам с их атташе?

— Сделал ли майор Муриками какие-то намеки?..

Когда Ван покинул кабинет, хорошо за полдень, то первый раз в жизни почувствовал себя почти готовым уйти из РКС. А еще он снова чувствовал, впервые с тех пор, как вернулся на Тару, что за ним следят.

Глава 30

В самом конце не было церемонии ни по случаю проводов в отставку, ни по случаю вручения Вану его награды, Звезды Республики. Не встретился он и с кем-либо высокого ранга, не считая субмаршала, или вообще каких-либо других офицеров, не считая докторов, осматривавших его как уходящего со службы, или тех офицеров, что проходили мимо или сталкивались с ним в столовой.

Субмаршал Викри еще один раз принял Вана и передал ему вместе с бумагами об отставке, включая лист с твердой копией, указывавшей, что на его личном счету осталось семьдесят восемь сотен кредитов, и еще две тысячи как расчет для командора, медаль в футляре. Субмаршал даже не предложил Вану приколоть ее.

Теперь, когда командор официально покинул службу, его транспортные льготы были утрачены, и он не мог получить место на судне РКС, направляющемся на Сулин, более двух недель. Но в этом, собственно, не было неожиданности, поскольку транспортировка отставного офицера к родному дому куда меньше по значимости, чем нужды РКС в переброске офицеров, несущих службу. РКС все еще обеспечивали ему пристанище, но тем не менее нелегко было привыкать к такой перемене: вчера курьеры немедленно забирали его и везли, а сегодня надо ждать свободных мест. Неприятным ударом была и деактивация доступа его вкраплений к РКС. Удалять сами вкрапления смысла не имело, не исключалась вероятность, что отставного офицера опять призовут, тем более что доступ можно было блокировать нехитрой процедурой, выполненной медиками. И хотя Ван по-прежнему мог посылать и принимать стандартные сигналы связи, сравнительное сужение круга восприятия было сравнимо с частичной утратой слуха, и, в своем роде, так и произошло. В оставшиеся дни на Таре Ван усилил нагрузки при упражнениях и начал исследовать возможности найма на работу и путей, открытых для молодых командоров РКС в отставке.