– Конечно, еще ничего не решено, но он был вполне уверен, что Фэрли выберет меня.

– Я же тебе говорил, что так все и будет, – он поглаживает меня по пояснице, целует в макушку. – Олимпийское золото, жди, мы уже идем.

Его слова кое о чем мне напоминают, и я чувствую, что пора признаться в том, что давно не дает мне покоя. В том, что я осознала резко, но совсем недавно, и пока никому не рассказала. Дело в том, что подобное признание кажется мне в некотором смысле… предательством.

– Помнишь, как мы в последний раз говорили об Олимпиаде? – я поглаживаю рельефные мускулы у него на груди. – Ты еще спросил, почему я так отчаянно хочу попасть в команду и кому это надо – мне самой или моему папе.

– Помню.

– Что ж, с того самого разговора меня очень беспокоил этот вопрос. Я стала его обдумывать и обдумывала много, – я неуверенно облизываю губы. Впрочем, раз уж начала, надо довести дело до конца. – Я хочу, чтобы у меня было то, чего нет у отца.

Райдер слегка напрягается – похоже, я его удивила. Черт возьми, я сама удивлена, что говорю такое.

– Я никогда не произносила эти слова вслух. Не знаю даже, задумывалась ли я об этом по-настоящему, но… у него все есть. Кубок, награды, абсолютные рекорды, титул самого ценного игрока. Он и в Зал славы хоккея явно попадет. Я никогда и близко не смогу подобраться к его уровню. – В горле внезапно образуется ком, вынуждая сглотнуть. – Зато он никогда не играл за сборную США. Это единственное, в чем я могу его обойти.

Райдер переворачивается, благодаря чему мы оказываемся лицом к лицу. Он смотрит на меня с совершенно непонятным выражением.

Порой я ненавижу его умение вытягивать из меня признания, даже не стараясь. Он не любопытничает, не просит поделиться секретом, не наседает с разговорами. Просто рядом с ним у меня язык развязывается, и я готова поведать ему все тайны.

– Я хочу… чувствовать себя важной, чтобы моя собственная жизнь была важна, – признаюсь я. – Добившись этого, я бы наконец выбралась из папиной тени. Я могла бы получить олимпийское золото – то, чего у отца никогда не будет, – у меня вырывается раздраженный стон. – Я чувствую себя такой жалкой, когда говорю об этом. Ужасно, правда?

– Вопрос в том, только это подстегивает тебя к соревнованиям или нет. Для тебя это такой плевок ему в лицо, мол, «пошел ты старик, посмотри, какая у меня медалька!», или нет?

– Конечно, нет, – я вздрагиваю. – Это только крошечная часть общей картины. Маленький процентик. Идея, которая сидит у меня на подкорке и иногда напоминает о себе. Соревнования на мировой арене гораздо важней, чем конкуренция с собственным отцом. Это же восторг просто!

– Хорошо. Вот на этом восторге и сосредоточься. Но помни и о маленьком процентике.

– Мне даже признаваться в этом неприятно, – бормочу я, прикрывая глаза. Райдер приподнимает мой подбородок, касается его пальцами, и я вздрагиваю.

– Надо тебе с этим справиться, – хмуро произносит он.

Он хмурится.

– Ого. Я только что поделилась с тобой таким важным для меня моментом, а ты…

– Да нет же, я не это имею в виду, – он качает головой. – Надо тебе прекратить испытывать вину за собственные чувства. Ты ненавидишь эту девицу, Эмму, и страдаешь из-за собственной ненависти. Тебе хочется получить то, чего нет у твоего отца, но тебе неловко от одной мысли об этом.

Меня душат слезы. В горле ком, глаза щиплет. Господи, надеюсь, я хоть не разрыдаюсь.

– Ты будто намеренно отказываешься говорить вслух о каких-либо негативных вещах. Как будто от этого ты сразу станешь плохим человеком.