Я в таком шоке, что не могу пошевелиться.

Он совершенно не подготовил меня к этому признанию, и я понятия не имею, как реагировать.

Я глазею на него, почти не мигая, а потом спохватываюсь, что он только что рассказал мне о невероятно личном и травмирующем событии, а я пялюсь на него как идиотка.

– Что? – заикаясь, выдавливаю я. Не самая логичная реакция, признаю. Впрочем, хорошо, что я хоть снова обрела способность говорить. – Твой отец убил твою маму?

Райдер кивает.

– И сколько тебе было, когда это случилось? Ты… – я запинаюсь.

Мне до сих пор не осмыслить такое признание. Я буквально не могу переварить тот факт, что мать Райдера умертвил его собственный отец.

– Мне было шесть. И да, это случилось на моих глазах.

Я беру его за руку – она просто холодная, переплетаю пальцы, пытаясь согреть, побуждая продолжать.

Взгляд у него напряженный, лицо искажено страданием.

– Не надо говорить об этом, если не хочешь, – наконец произношу я. Ответом мне служит сухой смешок.

– Правда? Потому что и мое присутствие здесь, и твоя злость на меня связаны как раз с тем, что я мало тебе рассказываю. И что, теперь я могу ничем не делиться с тобой, и все будет нормально?

– Я просто хотела сказать, что ты не обязан рассказывать мне все в подробностях. Достаточно того, что я знаю…

– Что мой отец – убийца?

Я чувствую себя просто кошмарно. Я четыре дня почти не разговаривала с ним, потому что он отказался рассказывать, почему не хочет, чтобы я звала его Люком. Теперь я знаю ответ, но от него просто сердце разрывается. Может, и не стоило давить на него, заставлять говорить об этом.

– Все нормально, – говорит он, заметив мои терзания. – Я расскажу. Просто… в этом уже нет никакого смысла. Теперь все в прошлом.

– Но это прошлое сильно повлияло на тебя – настолько, что ты не пользуешься собственным именем.

Райдер в ответ рвано выдыхает. Он долго молчит, и мне начинает казаться, что с разговорами на сегодня покончено, но он меня удивляет:

– Отец не был жесток. Знаю, звучит иронично, учитывая, как все закончилось. Но он не бил нас. Никогда не поднимал на маму руку, по крайней мере в моем присутствии. Синяков и разбитых носов я тоже не видел. Он, конечно, вел себя как говнюк, когда напивался, но я никогда не жил в страхе.

– И что, он просто сорвался?

– Не знаю. Мне было шесть. Я не знал точно, что происходит в их отношениях, только что они много спорили. Вряд ли мама была с ним счастлива, но ради меня она храбрилась, делала вид, что все нормально. – Он нервным жестом проводит по волосам. – Черт, может он все-таки избивал ее, а она просто хорошо скрывала следы. Честно, не знаю. В ночь, когда все случилось, я проснулся от криков. Выбрался из комнаты, заглянул к ним в спальню, увидел чемодан. Он был наполовину собран, так что, полагаю, мама собиралась уйти от него. Да, думаю, он сорвался. Когда я появился в дверях, он уже держал ее на мушке. Говорил, что, если она уйдет, он всадит ей пулю в голову.

У меня заходится сердце. Я представляю, как шестилетка стоит на пороге комнаты, глядя, как отец наводит оружие на мать. Это же просто немыслимо.

– Сначала ни один из них меня не заметил. А потом он увидел меня, стал кричать, чтобы я вернулся к себе в комнату. А я просто застыл, от страха даже двигаться не мог. Мама попыталась подойти ко мне, но он велел ей не двигаться. И тогда они снова начали ругаться. Она сказала, что, раз он наводит на нее пистолет, она права, ей надо уходить. Что он просто слишком ревнив, что он собственник, что он психологически нестабилен. Она сказала, что дальше так не может продолжаться. Он спросил, любила ли она до сих пор, а она ответила «нет».