– Забыл, – недоверчиво вторит она.

– Так ведь мы никогда больше не поднимали эту тему, никогда не говорили об Оуэне, – напоминаю я.

– Верно, и почему же?

Я сажусь на край кровати, запустив обе руки в волосы.

– Потому что говорить о прошлом я ненавижу. И ты об этом знаешь.

– Но ты сказал, что постараешься, – в отчаянии произносит она.

– Знаю. Прости меня. Просто… мне подобное плохо дается. – Я вздыхаю, и на меня накатывает сожаление. – Мы сводные братья. Отцы у нас разные.

Только общая мертвая мать.

Я торопливо сглатываю ком в горле.

Джиджи, будто почувствовав, насколько болезненным становится для меня разговор, садится рядом. На ней до сих пор сверкающее серебристое платье, от которого я весь вечер не мог отвести глаз.

– Почему же ты оказался в приемной семье? – недоуменно спрашивает она. – У тебя ведь есть сводный брат. И Оуэн за вечер неоднократно упоминал своих родителей. Почему его семья тебя не приняла?

К горлу подступает тошнота.

– Не приняли, и все.

– Насколько он старше?

– На два года. Когда умерла мама, ему было восемь. Но он с нами тогда уже не жил, – объясняю я. – Мама развелась с его отцом, когда Оуэну был всего год. Потом встретила моего отца и почти сразу забеременела мной. До ее смерти Оуэн жил с нами почти год.

– Вы были близки?

– Мы были лучшими друзьями. До сих пор лучшие друзья. – Я демонстрирую запястье. – Это он тот друг, насчет которого ты меня любишь поддразнивать. Обзавелись этими гребаными браслетами в шестнадцать, и они до сих пор не развалились.

Она улыбается, и я чувствую, что ее гнев отступает.

– Думаю, это хороший знак.

– Так или иначе, когда Оуэну было семь, его отец снова женился. На очень приятной женщине по имени Сара. У нее уже была дочь от предыдущего брака. Расс, отец Оуэна, хотел, чтобы они стали одной семьей, так что он бился с моей мамой за право полной опеки. Сказал суду, что может обеспечить сыну более благоприятные условия. У него был выше доход, он жил в хорошем районе. Мама не могла позволить хорошего адвоката, чтобы с ним биться, и в конечном счете уступила. Он, конечно, не пытался полностью исключить ее из жизни Оуэна, просто хотел, чтобы Оуэн основную часть жизни проводил у него. Мама согласилась, и Оуэн приходил к нам по выходным и на праздники. Для нее, конечно, все это было очень болезненно. Она по нему скучала. – Эмоции сдавливают мне горло. – Мы оба скучали. Он переехал к папе и мачехе, а я остался со своими родителями. Год спустя мой отец всадил маме пулю в лоб.

Внутри у меня все сжимается, дышать становится тяжело, и я сдавленно ругаюсь.

– Что такое? – тут же спрашивает Джиджи.

– Никогда не прощу его за то, что он сделал. – Горло у меня горит огнем. – Идеальной матерью она, может, и не была, но моей – была.

Слезы жгут глаза, и я отвожу взгляд. Вот только Джиджи очень проницательна, чтоб ее, и, конечно, все замечает. Она, шурша платьем, придвигается ближе, насильно приподнимает мою руку и забирается ко мне под бочок. Я инстинктивно обнимаю ее, а она опускает голову мне на плечо.

– И что, отец Оуэна просто позволил отправить тебя в детский дом, когда ты лишился матери? Это же жестоко.

Честная оценка его поступка звучит грустно.

– Мы с ним не были родственниками, так что ему не было до меня дела. Отец Оуэна… – Я стараюсь проявить деликатность, бог знает зачем.