Не помню даже, кто из нас предложил пожениться. Вроде я. Помню, мы, держась за руки, шли по Стрипу в первый вечер в Вегасе, и я подумал, что хотел бы держать ее за руку до конца своей жизни – ее и никого другого. И по какой-то невероятной причине Джиджи согласилась.

– Женатый человек, – говорит ее мама, улыбаясь одними глазами.

– Женатый человек, – киваю я.

Если задуматься, это все довольно забавно. Мы были вместе меньше года.

– Знаю, вы, наверное, считаете, что мы спятили, – говорю я, пожимая плечами.

– Вообще-то нет. Я так не думаю. Я знаю свою дочь. Она не совершает серьезных поступков, не поразмыслив хорошенько. И я начинаю подозревать, что ты такой же. Ты не импульсивен.

– Верно, – соглашаюсь я.

Скорее, наоборот. Я расчетлив. И с большим скепсисом отношусь к людям, которые сначала делают, а потом думают.

– Слушайте, – резко произношу я, когда в разговоре повисает пауза. – Вы не обязаны притворяться, что вас все устраивает или что вы поддерживаете нас. Я разрешаю вам реагировать так же, как ваш муж. Полностью нас игнорировать.

– Он старается исправиться.

Она права: за минувшие три дня Гаррет столько раз писал и звонил Джиджи, оставил ей столько посланий на голосовой почте, что не счесть. Просил поговорить с ним. Но его дочь упряма. Она сама отказывается принимать оливковую ветвь.

– Он очень ее ранил, – тихо говорю я.

– Знаю. И он об этом сожалеет. Просто вы двое застали его врасплох, а Гаррет не любит сюрпризы. И не думай, что я на самом деле расстроена, а при тебе притворяюсь. Это не так.

– Правда?

Слегка перегнувшись через стол, она обхватывает мои ладони.

– Я знаю, что ты рано потерял мать, – начинает она.

Я слегка ерзаю на стуле и чувствую, как меня сковывает напряжение. Мне неловко, потому что я понятия не имею, много ли Джиджи рассказала своим родителям о моем прошлом. Я не просил ее держать в тайне то, что сделал мой отец, но меня все равно беспокоит, что ее родители знают правду.

– Расти без матери непросто, – продолжает Ханна.

Я пожимаю плечами.

– У меня были приемные.

Она пристально рассматривает меня.

– И они хорошо с тобой обращались?

Я резко качаю головой. В горле встает ком.

– Я так и подумала. – Она сжимает мои руки. – И поэтому я зашла сегодня. Хочу, чтобы ты знал, что я рядом. Я серьезно это говорю, Люк. Я ни капли не сомневаюсь, что ты теперь надолго в нашей жизни, и меня это совершенно не беспокоит.

Где-то на задворках сознания копошится мысль о моей собственной матери. Будь она жива, как бы она отреагировала, если бы я привел домой какую-то девчонку и сказал, что женился на ней? Хватило бы ей мудрости осознать, что Джиджи не просто «какая-то девчонка», а вся моя жизнь?

Этого я никогда не узнаю. И от этой мысли на душе скребут кошки. Я моргаю. Еще раз моргаю. Предательская влага на ресницах никак не исчезает. Поднимается упрямой волной, затуманивая все вокруг.

– Послушай, – ласково говорит Ханна. – Это нормально.

Я отворачиваюсь, чтобы не смотреть ей в глаза. С меня будто кожу содрали.

Так что Ханна встает и, подойдя ближе, склоняется ко мне:

– Прости. Не надо было мне заговаривать о твоей матери.

– Нет, все в порядке. – Голос у меня срывается. Я утираю слезы рукавом.

Ханна, не спрашивая разрешения, заключает меня в объятия, и я, как маленький ребенок, плачу в кольце ее рук.

Черт возьми, до чего унизительно.

Она заправляет выбившуюся прядь волос мне за ухо.