Но много непонятного происходило в ту пору. Откуда-то заместитель начальника ИТУ по режиму частенько узнавал о воровских планах и успевал принять меры. Кто работал на «кума» и сливал тому информацию, выяснить тогда так и не удалось. Ясно было только, что это человек из ближнего окружения Хана.

И вот теперь Хан сидел, держа в руках потрёпанную папку, и не решался её открыть. Подняв голову, он увидел, что все смотрят на него и, наконец, открыл папку, уже зная, что там увидит, и отсутствующим взглядом уставился на первую страницу.

Обычная старая пожелтевшая дрянного качества бумага, вставленная в современный пластиковый файл формата А4, с обязательством заключённого номер такой-то о сотрудничестве, ФИО и приклеенная фотография. Затем перевернул страницу и обнаружил в следующем файле несколько старых, пожелтевших фотографий. На которых был изображён заключённый и хорошо знакомый ему «кум» Мордовской колонии, подполковник Звягин. Эту рожу Хан будет помнить до самой своей смерти.

Заключённого он тоже хорошо знал, спутать его с кем-нибудь было невозможно.

Фотографии были сделаны через зеркальное стекло, незаметно для находившегося в комнате заключённого, чтобы было чем прижать его, если вдруг тот взбрыкнёт. Вот зек принимает из рук подполковника сигарету. Вот сидит с ним за столом, на котором разложены бутерброды с колбасой, сыром и несколько конфет и пьёт чай. Вот кум стоит за его спиной, положив ему руку на плечо, а тот подписывает какую-то бумагу.

Затем Хан машинально взглянул на подшитую следом пачку доносов и закрыл папку, безразлично уставившись в пустоту.

— Что там? — поинтересовался, сидящий рядом Давид.

Хан молча передал ему папку. Давид пролистал её и так же молча закрыл.

— Ошибки быть не может? — поинтересовался он.

Хан безразлично покачал головой:

— Не. Я эту гниду на всю жизнь запомнил. Зам по режиму, его ни с кем не спутаешь.

Хан долго сидел молча. Наконец, собравшись, поднял голову и тусклым голосом объявил:

— А «Дядя Ваня» прав. Крыса среди нас завелась. Моя вина.

Все взгляды переместились на Гиви. На того было больно смотреть. Вор побледнел, руки его тряслись, одно веко непроизвольно дёргалось.

— Хан. Я всё могу объяснить.

— Да нечего тут объяснять, — равнодушно ответил тот. — Что теперь делать будем? — обратился он к «Дяде Ване».

Тот пожевал губами и задумчиво произнёс:

— В прежние времена бы его однозначно прямо на сходке «посадили на перо». Но теперь времена другие, да и пачкать руки об эту мразь уважаемым людям не дело. Поэтому предлагаю «дать по ушам», снять с него корону и пусть валит отсюда. Но! Ты крысу проворонил, твой косяк. Тебе с ним потом и решать.

— Все слышали? — встал с кресла Хан, выпрямляясь во весь свой немалый рост. — Кто-то против? — все промолчали. — Значит, так и порешим.

Хан повернулся к трясущемуся стукачу.

— Гиви, ты всё слышал. Теперь ты больше не вор, сообщение людям, по крыткам и на зоны я разошлю. А теперь пошёл вон. Успеешь исчезнуть твоё счастье. Мир большой. Нет — сам знаешь.

Гиви, сгорбившись, нетвёрдой походкой побрёл к выходу, но дойти до дверей не успел.

— Эй, Гиви. Ты ничего не забыл? — окликнул его Китаец.

Тот застыл на полдороге и опасливо повернулся.