— Ага, он самый, — подтверждает Ангел. — Получается, что нам прививку такую генную сделали.

— О'кей, давай дальше.

Теперь про амниосинтезис придется им рассказывать. Господи, за что только мне такое наказание?

— Ну и вот мы родились, а доктора сдали нас в Школу. Там говорили, что родителям Надж сказали, что она умерла.

У Надж вырывается какой-то булькающий звук, а в глазах стоят слезы.

— Значит, у меня все-таки были и мама, и папа, — шепчет она. — Значит, все-таки были…

— А мать Игги… — Игги весь дрожит от напряжения, — она сама умерла. От родов, — едва выдыхает Ангел.

У Игги на лице такая боль и такая безнадежность, что на него страшно смотреть.

Что мне им сказать, как их утешить? Откуда я знаю, мой дорогой читатель. Больше всего на свете я бы хотела взять на себя хоть частичку их боли! Да только что толку! Здесь вообще никто и ничто не поможет.

— А мы? Ведь между нами два года разницы? — спрашивает Газман. — Как нас обоих-то отобрали?

— Нас родители сами отдали. Сами! — Ангел закрывает лицо руками, и я всем телом ощущаю, как у нее прыгают от рыданий плечи.

Рот у Газмана широко открыт, а глаза стали размером с тарелку:

— Что?

— Наши с тобой родители сами хотели помочь Школе. Они сами согласились на эту ами… амнио… а потом сдали нас туда… за деньги… продали… — Она говорит и плачет, всхлипывая при каждом слове.

Сердце у меня остановилось. Газзи сдерживается из последних сил. Но он еще совсем ребенок, а такое и взрослому стерпеть не под силу. Уткнувшись в меня, он не выдерживает и дает волю слезам.

— А про меня ты что-нибудь слышала? Или про Макс? — Клык счищает кору с ветки. Голос у него как всегда спокойный и холодный. Но лицо и плечи как каменные.

— Твоей маме тоже сказали, что ты умер, так же, как родителям Надж. Она совсем подростком была. А про твоего отца вообще ничего не известно. Но ей они точно сказали, что ты умер.

В темноте нам только и видно, что побелевшие костяшки его до боли сжатых кулаков, да слышно, как с треском крошится сучок, который он только что держал в руках.

В горле у меня першит. Говорить трудно и язык не слушается:

— А что я? А у меня есть… были…

Сколько себя помню, я всю жизнь мечтала о маме. Как ни стыдно в этом признаться, но я даже представляла, как в один прекрасный день она появится и будет умница и красавица. И они с Джебом поженятся… и усыновят всю стаю.

Размечталась!

Ангел грустно смотрит на меня:

— Нет, Макс, про тебя я ничего не знаю. Совсем ничего.

— Не верю! Я не верю! — в сотый раз выкрикивает Газман. — Отказались от нас? Сами? Продали нас в Школу! Да они не в своем уме были. Гады! Я их не знаю и знать не хочу! На черта они мне сдались!

Его чумазое лицо исполосовано следами слез.

— Газзи, ну хватит, не надо! — я ерошу его мягкие волосы, обнимаю его за плечи, безуспешно пытаясь его успокоить тоже по сотому разу. Вместе с ним я и сама чуть не плачу! Но терпение мое на исходе. Что я могу с его горем поделать? Ничего! Утешить мне его нечем. Были бы мы дома, я взяла бы его на руки, отнесла в ванну, поставила под горячий душ, а потом положила бы его в кровать, подоткнув одеяло. Вот, глядишь, он и успокоился бы понемножку.

Но дорога домой нам заказана — там нас караулят ирейзеры. Я прекрасно знаю, что обратной дороги нет, но стоит мне только закрыть глаза, и я представляю наш не существующий больше дом в горах, где мы прожили четыре счастливых года.