– Что, тоже сын болеет? – сочувственно поинтересовался Андрей, когда Николай Николаевич вложил трубку ему в протянутую руку.

    – Да. Аллергическая астма.

    – У всех, я вижу, свои заморочки. А у моей – полиомиелит. Родилась здоровая девчонка, до шести лет ничем не болела, а потом – хлоп! И прививку вроде бы делали. Теперь я ее из дому на руках выношу. Такие вот примочки.

    – Да, – сочувственно отозвался Николай. – Страшнее всего бессилие, когда не знаешь, чем помочь!

    – Во-во! Лучших профессоров обошли. Баксы пачками разлетались. В общем, чего-то там, конечно, лечат. Но, говорят, лучше в Израиль или в Америку. Денег надо – до кучи! Может, через год повезу, если собрать удастся.

    Они уже въезжали на Рубинштейна.

    – А то давайте я вас до квартиры эскортирую, – предложил Андрей, остановив машину около подворотни. Въехать во двор мешала куча из снега и льда, собранная дворниками.

    – Ничего, дойду, – храбро отказался Николай Николаевич. – Спасибо вам за все. Удачи. И здоровья. – Он стал уже выбираться из машины, как вдруг в последний момент снова сел и спросил: – Андрей, я вам, честно, ничего не должен?

    – Да вы чего?!

    И Николаю Николаевичу показалось, что Андрей даже смутился.

    – Я ж сказал, Псков – зона наших интересов. За все платит моя структура.

    – Тогда еще раз спасибо за все.

    – Я постою тут минут пять. Если что заметите, ну мало ли чего, сразу назад, я прикрою…

    Николай Николаевич вытащил сумку и вошел в темный двор. Может быть, слова Андрея насторожили его, а может, и в самом деле в атмосфере двора ощущалось что-то подозрительное. Какие-то две фигуры стояли в углу и молча курили. Там не было ни дверей, ни окон, и что им там было нужно – непонятно.

    – Мужик, сколько времени? – спросил один из стоящих, не поворачивая лица.

    И Николай Николаевич с трудом удержал себя, чтобы не метнуться назад, к Андрею.

    – Половина седьмого, – сказал он дружелюбно и прошел в проем к лестнице.

    На лестнице на уровне второго этажа было темно. И вроде бы тоже кто-то топтался. По крайней мере, какое-то шевеление оттуда слышалось.

    «Лучше быть две минуты трусом, чем всю жизнь трупом», – вдруг вспомнил он поговорку и стал подниматься наверх, в темноту. И все же в случае чего он приготовился драться до последнего. Руками, ногами, зубами. Когда он ступил на площадку второго этажа, за дверями басовито залаяла собака и в темноте одна за другой под ногами прошмыгнули кошки. Следующий этаж был их.

    «Это как же себя чувствуют те, у которых много денег всегда?» – подумал он, подойдя к своей двери.

    Когда-то, в другую эпоху, когда Николай Николаевич собирался в Гронинген, директор сам записал в его записную книжку свой домашний телефон.

    – Ежели что экстраординарное – звони не задумываясь.

    Это была одна из высших степеней доверия. В институте все знали, что тех, кто самолично пытался переговорить с директором по его домашнему телефону, он немедленно обрывал и рекомендовал записаться на прием у секретаря. То были иные времена, когда Николай поднимался на волне успеха и мурманская городская газета уделила ему аж целую страницу под шапкой «Научной молодости – цвесть», а в институте поговаривали о том, что после возвращения его очень хотят видеть замом по науке.