Перед цветным телевизором, на экране которого лихо пел и плясал какой-то негр, сидела грузная женщина. Вера называла ее почему-то „дядя Миша“. На стене висел громоздкий портрет хозяйки в костюме стрелочницы, с желтым флажком в руках. Портрет напоминал о боевом железнодорожном прошлом перекупщицы».

Ключевой фразой — про людей, у которых водятся деньги, но отсутствует вкус, — соавторы словно бы пророчески охарактеризовали краеугольных российских персонажей грядущего десятилетия — «новых русских», не только анекдотически, но и фактически определивших лицо «лихих» постсоветских девяностых.

Но если в плане критики отдельных явлений социалистической действительности авторы «Вокзала для двоих», на взгляд тогдашней цензуры, явно позволяли себе слишком много (и каким-нибудь начинающим сценаристам аналогичная едкость так просто не сошла бы с рук), то в смысле любовных излишеств писатель Брагинский-Рязанов стойко держался старозаветных позиций. В картине некоторая интимность все же была продемонстрирована, но в сценарии-повести максимум эротизма, который только можно отыскать, содержится в следующем абзаце:

«Вера выпрямилась, и ее лицо оказалось около лица Платона. Платон прижался к ней и поцеловал».

Кульминации обеих постельных сцен заменены отточиями. В пустом вагоне:

«— Вера мы с тобой взрослые люди. Этот разговор через перегородку — противоестественен. Иди сюда.

— Нет, ни за что! — сказала Вера, но при этом почему-то поправила прическу.

— Тогда я иду к тебе! — Платон встал и решительно направился через умывальник к соседнему купе. Однако дверь оказалась запертой. Платон подергал ручку.

— Наглец! — сказала Вера, но агрессивности в ее тоне не было. — Хотя по твоему виду этого не скажешь.

Платон предложил компромисс:

— Давай встретимся на нейтральной территории.

Вера подошла к двери, ведущей в умывальник. На ней было зеркало, и Вера осмотрела себя.

— Это где? В умывальнике?

— Хотя бы в коридоре!

— Никогда, — сказала Вера, и рука ее отворила дверь, ведущую в коридор.

Там ее уже ждал Платон.

— Вот и я точно такой же принципиальный, — сказал Платон и обнял Веру…

…Утром, когда Платон проснулся, то первым делом выскочил в коридор и заглянул в соседнее купе. Веры там не было».

И в деревенском доме, куда заключенного Рябинина отпустили на свидание с «женой»:

«Вера смотрела на Платона с нежностью, жалостью, любовью, состраданием, восхищением и… испугом. Так как боялась, что наготовленного не хватит.

— А пирог-то подгорел! — сверкнул глазами Платон.

— Я думала, ты тут разучился разговаривать, — улыбнулась Вера. — Что ж до сих пор-то молчал?

— Предлога не было!.. — И, погрустнев, добавил: — Только зря ты сюда приехала! Ничего у нас с тобой не получится!

— Почему? — встревожилась Вера.

— Опять социальное неравенство. Ты у нас вон кто — официантка! А я-то всего-навсего — шнырь!

— Кто-кто? — не поняла Вера.

— Шнырь, по-нашему — уборщица!

— Как же я так промахнулась? — ужаснулась Вера. — Ехала к пианисту, а приехала… к уборщице.

— Да, я тебе не ровня! Ты не обидишься, если я еще немного поем?.