Сын предложил:

— Знаете что, выпейте по чашечке кофе.

Мать стала разговаривать в какой-то особой манере, будто во сне.

— Я и днем о тебе думала. Обычно, когда обед готовлю, прикидываю — на сколько человек рассчитывать. Бывает, стоишь у раковины и руки чем-нибудь заняты, чистишь картошку или гладишь белье… Не спрашивай — почему. У Лесли с Уильямом тоже дети, но я только о тебе всегда тосковала. Ты же первенец. Я и за детишек Лесли переживаю, хотя с тобой по-другому: бывает, как мысли нахлынут, свернешь на обочину — будто в живот ударили, как гром среди ясного неба.

У меня дыхание сперло.

— Мам, я не вынесу здесь такого накала страстей.

Мать не обратила внимания.

— Лесли говорит, у тебя со здоровьем проблемы. Будто ты Лиз из больницы позвонил?

— В каком-то смысле да.

— А по тебе не скажешь. Так что с тобой?

Я ответила за него:

— Рассеянный склероз.

— Ох.

Поверьте мне, эти слова несут в себе огромный заряд — правда, никто не знает какой. Может, людям сразу представляется, как темнеют и крошатся кости; синяки, которые появляются без всякой причины, или зуд, как от пчелиного жала. Видится отмирающая во сне кожа. Пугающее кресло-каталка, пластиковый мочеприемник и дюжины коричневых пузырьков. Каждому, наверное, свое. Даже теперь, когда я знаю о проклятой напасти все, в голове по-прежнему не укладывается, как такое происходит.

Заметив, что мы обе умолкли, не в силах подобрать верных слов, сын проявил сострадание и вкратце описал свой недуг. Мать слушала, закусив губу. Потом мы спросили Джереми, как он себя чувствует.

— Нормально. Поспал.

— Он останется переночевать.

Мать пренебрежительно отрезала:

— Здесь? Неужели кому-то хочется спать в таком месте?

— Ну спасибо, мамуль.

Джереми сказал:

— Лягу на кушетке.

— Ничего не желаю слышать. Погостишь у меня. В доме две отличные гостевые комнаты, в одной даже своя ванная есть. И еще я только что испекла батончики с шоколадом.

— Вот как? А вы смелый кулинар. Нет, миссис Данн, я останусь у Лиз.

Солнце зашло за горизонт, и небо залилось ослепительной синевой.

— Мам, пусть он ложится. Джереми, что с тобой?

Сына начало тихонько трясти, будто он заикал всем телом. Мы помогли ему снять брюки, оставив футболку и нижнее белье, и парень быстро заснул.

Он был красив; мы с матерью стояли и любовались им, точно произведением искусства. Не знаю, имею ли я право претендовать на авторство такого шедевра. Джереми был чудесным новогодним подарком, а я — лишь упаковкой, оберточной бумагой с почтовым штемпелем. На миг он открыл глаза и взглянул на нас, кажется, нисколько не смутившись от непрошеного внимания, и снова погрузился в сон.

Я совсем выбилась из сил. Воцарилось молчание, которое мы с матерью поддерживали многие годы. Мы быстро обнялись и решили встретиться на следующий день.

Проводив ее, я прошлась по квартире и выключила свет. Видимо, так чувствует себя обычный, нормальный человек в конце дня: мелкие и серьезные драмы; секреты и откровения; чашки из-под кофе и тарелки с подсохшей едой. Я сидела на стуле в кухне при свете зажженной конфорки и не отрываясь смотрела на сопящую на кушетке фигуру. Неужели каких-то несколько дней назад эта комната казалась мне почти необитаемой?

Тут парень изогнулся, как окунь на остроге.

— Джереми, с тобой все в порядке?

— Не знаю.

Я подошла и села рядом.

— Сон приснился?

— Нет, не сон. Опять видел фермеров.

— А-а, понятно. Что с ними произошло?

— Я расскажу, только пообещай, что это останется между нами, хорошо?

— Согласна.