Мои импланты тогда ещё не откалибровали под боевые нагрузки. Нейрошунт жёг при каждом резком движении, будто в позвоночник вставили раскалённый гвоздь. Очередное задание – спарринг с голограммой мародёра. Не с той, что в симулякрах Центра: эта программа была слита с реальных боёв в зоне соприкосновения. Голограмма билась как одержимая, её кулаки оставляли синяки даже через бронекостюм. Я провалил три попытки подряд. Инструктор вырубил симуляцию и встал передо мной настолько близко, что его оптический сенсор упёрся мне в лоб.

«Думаешь, модификации тебя спасут? – прошипел он. – Не-а. Твоя левая рука – хлам. Сходи к техникам и перепрошей имплант сустава, а то руку в следующем бою оторвут».

Ночью, когда комплекс опустел, я вернулся. Включил симулятор на максимум и запер дверь. Голограммы атаковали волнами: бандиты с цепями, роботы-пауки с пилами вместо лап, тени из моих же страхов, которые нейросеть вытащила из кортикальных записей. К утру броня треснула на локте, а в правом глазу плавала кровавая пелена. Но я прошёл уровень.

Потом были «Бассейны» – не вода, а вязкий электрогель, накачанный стимуляторами боли. Там учили не дышать под током. Помню, как мышцы сводило судорогой, а датчики выжигали в мозгу картинки проваленных миссий. Инструктор орал, что, если замешкаюсь в геле дольше, чем на полторы минуты, нейроны начнут умирать. В четвёртый заход я выдержал две минуты. Вылез, сблёвывая желчью, но он кивнул: «Ладно. Сойдёт».

Самый ад начался в зале «Полигон». Нас кидали в лабиринт с ловушками, где стены стреляли дробью, а пол уходил в пропасть, если замедлял шаг. Мой напарник, рекрут с позывным Гран, сломал ногу на третьем уровне. Я тащил его на спине, уворачиваясь от шипующих лазеров, пока не свалился в финишную зону. Инструктор тогда впервые назвал меня не салагой, а Сойкой.

В другой день мы уже сражались друг с другом. Настоящая сталь с ингибиторами на лезвиях – убить нельзя, но боль оставалась настоящей. Мой противник, девчонка с нейронным имплантом, двигалась как торнадо. Она рассекла мне щёку ударом, прежде чем я нащупал слабину в её стиле: она всегда замахивалась на треть секунды дольше, чем нужно. Прижал её клинок к полу и вывел из строя ударом в диафрагму.

Последняя тренировка запомнилась особенно хорошо.

Тот день начался с запаха озона и раскалённого железа. «Реактор» – так мы называли камеру с импульсными излучателями. Не тренировка, а чистый экшен из старых фильмов про апокалипсис. Инструктор вкатил нам в кортикальные интерфейсы схему: «Удержать плацдарм. Двенадцать волн. Частота излучения – смертельная с четвёртой минуты. Не дать дронам захватить ядро».

Симулятор показывал, как платформа висела над пропастью, залитой фиолетовым светом. «Ядро» – шар из жидкого метала, пульсирующий, будто сердце. Наш бронекостюм подключили к системе обратной связи: каждый промах – удар током в солнечное сплетение. Наушники взвыли сиреной.

Первые дроны вынырнули из темноты – стая механических скорпионов с лезвиями вместо хвостов. Мой киберлокоть выдал сбой: вчерашний перегрев дал о себе знать. Пришлось рвать их голыми руками, вырывая аккумуляторы из брюшных панелей. Один вцепился в бедро, пробив броню. Боль, острая и яркая, как всегда, настоящая. Инструктор орал через общий канал: «Сойка, если умрёшь в симе – умрёшь наяву! Двигайся, болван!»

К четвёртой волне платформа раскалилась докрасна. Излучение начало прожигать кожу даже через защиту. Нас осталось двое: я и парень с модифицированными лёгкими, дышащий как паровоз. Он прикрывал мой фланг, пока я перезапускал подавленную нейросеть.