Елизавета шла по Уайтхоллскому парку под охраной восьми гвардейцев, шагавших впереди и позади неё, два факельщика освещали ей путь; сумерки уже наступили, и освещённая пламенем факелов королева была такой отличной мишенью, что Лестер следовал за ней, не снимая руки с рукояти шпаги. По обеим сторонам дорожки парка плотными рядами стояли придворные и слуги; они встречали проходящую королеву реверансами и поклонами, а она двигалась своей обычной величественной походкой, упорно не желая прибавить шагу. Выстрел из толпы мог покончить с нею в любой момент. С возрастом Лестер стал менее беспечен в том, что касалось собственной безопасности, но Елизавета, которая ненавидела болезни и больше всего боялась умереть в постели, обладала поистине королевским презрением к любой опасности; её мужество было укором для него и многих членов государственного совета, которые после раскрытия заговора Трокмортона ничего не ели, не дав предварительно попробовать специальному слуге, а спать ложились, выставив у дверей опочивален вооружённую охрану. В свете факелов Елизавета казалась обманчиво молодой, она по-прежнему сохраняла грацию движений и девическую осанку. На ней было белое атласное платье, корсаж и юбка которого, расшитые изумрудами и алмазами, ослепительно сверкали, голову обрамлял веерообразный стоячий воротник из накрахмаленных кружев, с плеч ниспадал длинный плащ из зелёного бархата, отороченный белым горностаем. Она улыбалась и махала людям рукой; однажды она, будто почувствовав беспокойство Лестера, оглянулась на него через плечо и улыбнулась. Он был рад, когда она благополучно дошла до сходен и герольды возле барки затрубили в фанфары.

Из толпы за королевой не менее пристально, чем Лестер, наблюдали двое мужчин. Один из них был высок и белокур, с кротким и приятным лицом; второй был бледен, с чёрной как смоль бородой и чёрными глазами фанатика, которые при виде Елизаветы засверкали ненавистью.

— Чего мы ждём, Бабингтон? Почему не ударить сейчас же — или завтра?

То был Роберт Барнуолл — ирландец, отпрыск древнего католического рода, жестоко пострадавшего от карательных экспедиций, подавлявших в его несчастной стране религиозное инакомыслие. Он приехал в Лондон специально для того, чтобы убить королеву, деспотизм которой сделал её в Ирландии самой ненавистной из всех английских государей.

Подобно Бабингтону, Барнуолл был принят ко двору благодаря своей родовитости и был волен находиться там До тех пор, пока у него хватит на это денег. Перед тем как ответить, Бабингтон проводил взглядом удаляющуюся королеву. Он был менее агрессивен, чем Барнуолл, и был в состоянии по достоинству оценить величавый вид Елизаветы и её мужество и признать: не будь она врагом его веры и не лежи на ней вина за смерть столь многих его друзей, он мог бы любить её и служить ей, причём с гордостью. Бабингтон не был ни кровожаден, ни строптив, а понять его почтение к монаршей особе Барнуолл был не в силах. И тем не менее, даже если бы Бабингтон был не католиком, а протестантом, он всё равно не смог бы служить Елизавете, потому что она была врагом женщины, которую он любил с отроческих лет. Он не замечал вокруг себя ни одной женщины, кроме Марии Стюарт, а единственной его целью в жизни была задача освободить шотландскую королеву. То, что единственным средством достижения этой цели было убийство английской королевы, казалось ему неприятным, однако не столь уж важным обстоятельством.

   — Чего мы ждём? — злобно прошипел Барнуолл. — Все остальные готовы — Сэвидж поклялся это сделать, я тоже! Во имя Господа, чего мы ждём?!

   — Ответа королевы Марии, — вполголоса ответил Бабингтон.