Оставшись одна, она прошла в маленький альков, служивший ей молельней, и упала на колени, отчаянно пытаясь молиться за людей, умерших такой ужасной смертью. При мысли об Энтони Бабингтоне из её глаз потоком хлынули слёзы, которые она сумела сдержать при Паулете; она вспомнила его, шестнадцатилетнего мальчика, необычайно честного и серьёзного, смотревшего на неё глазами, полными мальчишеской любви, и обещавшего отдать за неё свою жизнь. И он это сделал, да ещё в таких муках, что при мысли о них она содрогнулась. Нау был прав, когда умолял её не отвечать на это письмо, бедный Нау; она заставила его принести напрасную жертву, а следующей жертвой будет она сама. Мария Стюарт опустила голову на руки; внезапно она почувствовала себя слишком усталой и опустошённой, чтобы плакать. Она стояла на коленях, закрыв глаза, не в силах о чём-либо думать и что-либо ощущать. Впервые за все девятнадцать лет своего плена Мария поверила в то, что смерть неизбежна, но теперь, когда её оставила надежда и даже сожаление, её перестали мучить горе и ненависть. Когда придворная дама Джейн Кеннеди нашла её два часа спустя, королева, лёжа на полу в алькове, крепко спала.

Елизавета писала; она провела в своём кабинете большую часть дня согнувшись над бумагой; время от времени она рвала написанное. Солнце зашло; паж зажёг на столе свечи и удалился, по комнате забродили тени. Королева отослала своих секретарей, она не желала видеть ни Бэрли, ни Лестера, никого из мужчин, окружавших её как пчёлы матку; последние несколько недель их жужжание на одной торжествующей ноте сводило её с ума. Доказательств преступных замыслов Марии Стюарт против неё оказалось столько, что она оттолкнула от себя стопку подтверждающих это бумаг, прочтя первый десяток. Один документ ей показали особо; то был расшифрованный список английских дворян, которые оказались тайными приверженцами шотландской королевы. Елизавета молча просмотрела его и бросила в огонь. У неё не вызвало особого восторга обнаружение реальных доказательств того, что Мария Стюарт подстрекала её подданных к мятежу и цареубийству, поскольку об этом всем было известно уже много лет. Елизавета была раздражена и втайне негодовала на Уолсингема, которого её советники превозносили до небес за ловкость, с которой ему удалось провернуть это дело. Она уже почти забыла тот миг в Хэмптонкорте, когда сама косвенно подсказала ему план, который с таким успехом был претворён в жизнь. Ей хотелось мира и покоя, а Уолсингем завалил её уликами против сестры и поставил в такое положение, когда единственным выходом оказалось отдать её под суд и казнить.

У неё был соблазн пренебречь всем этим, но теперь парламент и государственный совет было невозможно одурачить ни властными жестами, ни отговорками. Их враг оказался у них в руках, и они не позволят Елизавете упустить добычу. Когда-то у неё не было намерения отдавать Марию Стюарт иод суд; мысль о том, что монарх может предстать перед судом простолюдинов, не укладывалась в представления Елизаветы о королевских прерогативах; позднее, когда она оказалась в состоянии проанализировать ситуацию всесторонне и хладнокровно, пришлось признать: если она не желает больше опасаться за свою жизнь, Марию необходимо умертвить. Она поговорила с Лестером, который привёл массу доводов, подобранных так, чтобы уязвить её гордость, заставить потерять самообладание и захотеть поскорее отомстить узнице, а так же с Бэрли, нашедшим десятки веских причин, по которым то, чего она не желала делать, необходимо было совершить. И тем не менее она не хотела смерти Марии. Она покарала Бабингтона с такой жестокостью, что даже её лишённое сострадания сердце дрогнуло, когда ей рассказали о его казни со всеми подробностями.