Больной Уолсингем взглянул на поданный Дэвидсоном приговор. Он знал Елизавету и знал, какую битву с ней пришлось выдержать, чтобы на этом документе появилась её подпись, — поэтому он не был намерен терять ни минуты. Не прошло и часа, как приговор Марии Стюарт оказался в руках у Бэрли, который созвал всех находившихся в столице членов государственного совета. Он, Уолсингем и Лестер, лорды Говард, Ханасон, Кобэм, Ноллис и Дерби ознакомились с подписью королевы, и она была поспешна скреплена Большой государственной печатью. Бэрли окинул взглядом присутствующих и веско произнёс:

   — Милорды, её величество сделала то, что требовалось от неё. Мы должны сделать то, что зависит от нас. Мы не можем рисковать переменой её настроения. Кроме того, наш долг перед королевой — избавить её от неприятных подробностей Моё предложение — взять ответственность на себя и немедленно отправить этот приговор сэру Эмиасу Паулету с распоряжением немедленно казнить шотландскую королеву.

Восемь мужчин ответили в один голос:

   — Согласны.

Когда члены государственного совета выходили из комнаты, Уолсингем подошёл к Лестеру.

   — Я заранее приказал Буллу, палачу из Тауэра, отправиться в Фотерингей, — сказал он.

Лестер взглянул на него и покачал головой.

   — Как вы предусмотрительны, друг мой, — сказал он.

Теперь он понял, почему Елизавета не любила своего секретаря.

8 февраля 1587 года Мария Стюарт, королева Шотландская, вдовствующая королева Французская, наследница трона Англии, Ирландии и Уэльса в последний раз вошла в большой зал Фотерингея. Ей велели приготовиться накануне вечером, и она провела последние часы своей жизни в молитве и спокойных приготовлениях. Все бури отбушевали, честолюбие и эгоизм куда-то исчезли, она стала спокойной и отрешённой. Всю ночь она молилась: за друзей и даже за врагов — искренне обещала им прощение, надеясь быть прощённой сама. С подлинным смирением она молилась за себя. Она молилась за тех, кто пострадал из-за неё, пусть даже косвенно. Она молилась за Дарнли, старалась понять его и проникнуться к нему жалостью, хотя могла справедливо назвать его первопричиной всех своих несчастий. Выйдя за него замуж много лет назад, она сделала свои первый шаг по дороге на эшафот. Наконец, она смогла думать о нём, о своём сводном брате Джеймсе и о Босуэлле без укора и ненависти. Но она так и не смогла простить свою кузину Елизавету и поэтому решила вовсе о ней не думать. Остатки своего имущества она поделила между фрейлинами и слугами; она настояла на том, чтобы надеть свой лучший бархатный наряд и лучший парик и накрасила своё печальное, усталое лицо, будто направлялась на государственный приём. У подножия эшафота она увидела лишь одно дружеское лицо — то был заметно постаревший граф Шрусбери, её давний друг, сделавший в те годы, когда был её тюремщиком, многое, чтобы облегчить её участь. Когда он взглянул на неё, у него на глазах были слёзы; Мария Стюарт на прощание подала ему руку и стала медленно подниматься по ступеням.

Роберт сидел у камина, обняв одной рукой за плечи королеву Англии. Ставни на окнах были закрыты, в комнате жарко натоплено и светло; несколько свечей и пылающие в камине поленья бросали на стены причудливые отсветы. Лестер и Елизавета поужинали вдвоём, и она, чтобы доставить ему удовольствие, съела больше, чем обычно. Она выглядела больной, неимоверно осунулась, глаза запали, у неё пропал аппетит и даже желание охотиться.