— Я желаю, чтобы вы дали милорду Дадли пенсию... я вверяю его вашему попечению. Я хотела бы, чтобы вы избрали его протектором, если я не поправлюсь. Это человек, которому можно доверять... подойдите ещё ближе.

Эти слова требовали от неё таких усилий, что она чувствовала: вот-вот она снова потеряет сознание и погрузится в забытье. Огромным усилием воли она удержалась от этого и тем же слабым дрожащим голосом продолжила свою последнюю мольбу пощадить Дадли.

   — Я любила его больше, чем кого бы то ни было, — услышали окружающие, — но клянусь перед лицом Господа, что между нами никогда не происходило ничего неприличного... я поручаю его вашим заботам, и если вы меня любите...

Граф Сассекс упал на колени, так же не стесняясь своих рыданий, как и Кэтрин Дакр.

   — Будет исполнено, ваше величество, — обещал он. — Даю слово.

   — Она вас не слышит, — перебил его Сесил. — Она снова потеряла сознание.

Он дрожал от страха. Ему было известно: при всей энергичности королевы у неё слабая конституция, а болезнь отнимает у неё последний остаток сил. Она лежала в постели неподвижно, будто уже умерла...

   — Где этот пёс Буркот? У остальных ничего не вышло, нужно попробовать его; где он?

   — Королева его оскорбила. — Вперёд выступила Мэри Сидней, стоявшая у изголовья кровати, в тени полога. — Он отказался вернуться и лечить её.

   — Предоставьте это мне, — бросил сэр Филипп Кэрью, родственник королевы, принадлежавший к роду Болейнов. Он развернулся и выбежал из комнаты.

Остальные покидали королеву медленно; некоторые оглядывались на лежавшую в постели хрупкую фигурку; она так исхудала, что её очертания еле вырисовывались под одеялом, а слипшиеся от пота огненно-рыжие волосы разметались по всей подушке. Королева умирает. Все они погибли. Пройдя в Зал совета, они принялись обсуждать, кого назначить её преемником. У неё была кузина, леди Кэтрин Грей, сестра несчастной девятидневной королевы Джейн. За то, что она тайком вступила в брак и родила двух сыновей, её заточили в Тауэр. Это была заносчивая дурочка, но она была протестанткой, и потому, кроме неё, им на ум никто не приходил; о Марии, шотландской королеве, не упоминали, потому что не осмеливались.

Не прошло и двух часов, как Кэрью сдержал своё обещание. Доктор Буркот прискакал во дворец и, ворча и ругаясь по-немецки, побежал по лестнице в опочивальню королевы.

Когда он вторично отказался прибыть во дворец, слуга Кэрью бросил ему в лицо плащ и сапоги, а сэр Филипп, приставив к спине доктора кинжал, заставил его одеться и сесть на коня. Когда Буркот приехал к Елизавете, профессиональное честолюбие в нём пересилило уязвлённую гордость. Он презрительно хмыкнул, увидев, что тяжёлое одеяло откинули в сторону, чтобы снизить температуру, и приказал фрейлинам развести в камине огонь, да пожарче. Перед камином положили матрац, а из бельевой принесли рулон красного полотна. Затем доктор велел поднять королеву с постели и положить на тюфяк перед огнём. Он сам завернул её в полотно, а когда она открыла глаза, дал ей какое-то питье и велел выпить до дна; оно должно было погрузить её в сон. При том он не удержался от сердитого замечания: «Чуть не опоздал, госпожа, чуть не опоздал!»

Через два часа он вернулся к больной и осмотрел её руку, торчавшую из потемневшего от пота кокона. Рука была покрыта ярко-красными пятнами.

— Инфекция вышла наружу, — объявил он. — Королева будет жить; не разворачивайте её, и, может быть, она сохранит свою красоту.