И в крестьянских хижинах, и в домах родовитой знати способ лечения этой страшной болезни был одинаков. Окно завешивали красными занавесками или красной нижней юбкой, чтобы защитить больного от лучей солнца: то была жалкая попытка предотвратить появление на лице безобразных рябин и шрамов, которые делали выздоровление едва ли не страшнее смерти.

К вечеру государственный совет получил известие, что пятна высыпали у королевы по всему телу, жар спадает и непосредственная опасность для её жизни миновала. Сначала советники едва могли этому поверить. Черновик манифеста о провозглашении Кэтрин Грей королевой сразу же уничтожили, и было заключено джентльменское соглашение не ставить Елизавету в известность о том, как мучительно искали ей преемника. Она пошла на поправку; от радости даже те, кто ненавидел друг друга, пили по этому случаю на брудершафт, а Сесил предложил отслужить благодарственный молебен, как только королеве станет значительно лучше.

Через неделю доктор Буркот позволил советникам увидеться с королевой, но первым её навестил Дадли. Он преклонил колени перед кроватью, взял её руку в свою, и на мгновение нахлынувшие на него чувства оказались настолько сильны, что он не смог говорить.

Мэри Сидней рассказала ему о рекомендациях, данных Елизаветой советникам; услышав о её предложении назначить его протектором, он был сначала потрясён, а затем пристыжен. Его искренне тронула её попытка снять с него подозрения и умилостивить всех врагов, которые, как она, должно быть, чувствовала, должны были вот-вот объединиться и обрушиться на него.

   — Милый Роберт... всё это позади, и на мне даже не осталось никаких следов.

Это было поистине чудо: она была неимоверно худа и слаба, но болезнь не оставила у неё на лице ни единого рубца.

   — Даже если бы ты была рябой, как моя старая нянька, мне было бы всё равно, — ответил он. — Лишь бы ты была жива... вот и всё, о чём я молился денно и нощно.

   — Знаю, — улыбнулась Елизавета. — Я также знаю, что ты не покинул тонущий корабль Ты всего лишь не входил ко мне в опочивальню, в то время как любой другой на твоём месте бросился бы со всех ног вон из Англии. Благодарю тебя. Всё это время я вспоминала, как умерла моя сестра, и спрашивала себя: не бросились ли мои друзья искать мне преемника, подобно тому как тогда они поспешили ко мне. Моя добрая Сидней рассказала мне, что ты никуда не отлучался из дворца.

   — Тебя не покинул никто, — сказал Дадли.

   — Правда, следует учесть, что идти им было особенно и некуда, — пробормотала она, — но к тебе это не относится. Я попыталась добиться, чтобы ты получил пенсию и хорошую должность, но боюсь, теперь тебе придётся обойтись без всего этого.

«Идти им было особенно и некуда...» Как хорошо она их знала! И как хорошо она должна была знать его, чтобы суметь заставить впервые за долгие годы встать на колени и молить Бога сохранить ей жизнь. Теперь он мог высказать это и верить, что так оно и было — верить безоговорочно и почти бескорыстно.

   — Я люблю тебя, госпожа.

   — Знаю, — ответила она. — Я хотела, чтобы это было так, и так оно и произошло. Ты увидишь, Роберт, я умею быть благодарной.

Он оставался у её постели и держал её исхудалую руку в своей, пока она не заснула.

Зима ещё только началась, а во дворце Холируд стоял такой невыносимый холод, что Мария Стюарт проводила всё своё время в одном из аванзалов; её письменный стол был придвинут вплотную к большому камину, где жарко пылала охапка дров.