Ни одно молебствие в ХАМЛ не обходилось без горячей молитвы о спасении их заблудших душ. Случалось, что на утренней службе в церкви, когда ректор, преподобный доктор Уиллоби Кворлс, бывал в особом ударе, Элмер еще мог поморщиться, как от зубной боли, но его угрызения совести быстро стихали. Джим твердой рукою вел его по скользкой тропе неверия.

И вот Эдди Фислингер, точно серафим местного производства, запорхал из одной аудитории в другую с потрясающей новостью: Элмер публично объявил себя верующим, а затем в поезде целых тридцать девять минут терпеливо выслушивал увещевания с глазу на глаз. В стане праведников немедленно возник священный заговор против бедного жертвенного агнца. По всему городку, в кабинетах духовных наставников, в студенческих общежитиях, в комнатушке для молитвенных собраний позади большого церковного дома, — повсюду праведные души, возликовав, сговаривались с богом о том, как положить конец беззаботным и язычески буйным прегрешениям Элмера. Повсюду сквозь снежный буран слышались причитания о кающихся грешниках, возвращенных в лоно церкви.

Даже те воспитанники колледжа, которые не пользовались особым расположением из-за недостаточного благочестия и тайной склонности к картам и табаку, — даже они пришли в волнение; впрочем, в их ликовании, быть может, крылась издевка.

Центральный нападающий футбольной команды — в прошлом друг и собутыльник Элмера и Джима, а ныне вернувшийся на путь истинный жених одной из воспитанниц колледжа, массивной и набожной шведки из Шанута — по собственной инициативе поднялся с места на собрании ХАМЛ и дал обет богу сражаться вместе с ним за спасение души Элмера.

Но ярче всего воспылал дух благочестия в комнате Эдди Фислингера, единогласно признанного грядущим пророком, которому рано или поздно наверняка суждено возглавить большую баптистскую церковь где-нибудь в Уичите, а может быть, даже и в самом Канзас-сити!

К утру они вполне уверились, что бог внял их молитвам и займется Элмером вплотную. Правда, сам Элмер проспал всю ночь богатырским сном, даже не подозревая о всенощном бдении и вмешательстве небесных сил в его судьбу, но этот факт лишь послужил еще одним доказательством долготерпения господа бога. И действительно, вскоре вслед за этим названные силы пришли в движение.

К великому огорчению Элмера и затаенной ярости Джима, уединенную обитель друзей начали осаждать полчища каких-то косматых субъектов с праведным огнем в глазах и библиями под мышкой. Элмеру не было от них спасения. Не успевал он, призвав на помощь остроумные и кощунственные доводы, которым терпеливо учил его Джим, расправиться с одним праведником, как тут же, словно из-под земли, вырастал и накидывался на него другой.

В пансионе мамаши Метцгер на Бич-стрит, где он столовался, какой-нибудь дервиш из ХАМЛ, передавая ему за обедом хлеб, непременно каркал:

— А ты задумывался когда-нибудь над пшеничным зерном? Ведь это же чудо из чудес! Неужели такая сложная и удивительная штука могла возникнуть сама собой? Нет, кто-то должен был создать ее. Кто? Бог! Всякий, кто отрицает существование бога в природе, кто не припадает к нему в раскаянии, — тупица, и больше ничего.

Преподаватели, которые прежде встречали появление Элмера в аудитории со злобной и нервной дрожью, теперь сладко улыбались ему и кротко выслушивали его признание, что он сегодня не совсем готов отвечать. Сам ректор, остановив Элмера на улице, назвал его «мой милый» и пожал ему руку с чувством, которого Элмер (как он робко оправдывался перед самим собою), безусловно, ничем не заслужил.

Он упорно уверял Джима, что ему ничто не грозит, но Джим был все-таки встревожен, да и сам Элмер тревожился все сильнее с каждым часом, с каждым новым обращенным к нему приветствием: «Ты нам нужен, старина, ты нужен миру!»

У Джима были все основания для тревоги: Элмер всегда был на грани того, чтобы отказаться от своих любимых развлечений — ну, может быть, не то чтоб отказаться, но, во всяком случае, изнывать в тоске и раскаянии, вкусив их сполна.