— Превосходно! — одобрительно кивнул доктор. — И вы, надеюсь, верите каждому слову библии, каждой букве?

— Да! Конечно. Я всегда говорю: «Лучше библия от слова до слова, чем слова без библии».

— Вот это сказано, брат Фислингер! Надо запомнить на случай, если встретится кто-нибудь из этих записных критиканов высокого полета. «Библия до последнего слова, а не слова без библии». Отличная мысль, и как удачно выражена! Сами придумали?

— Н-ну, не совсем…

— А-а… Ну да. Нет, это великолепно! Ну, и, конечно, вы верите во второе пришествие! Истинное, подлинное, неподдельное и неминуемое второе пришествие Иисуса Христа во плоти?

— Еще бы!

— И в непорочное зачатие?

— Уж будьте покойны!

— Молодчина! Да, а ведь есть такие врачи, которые заявляют, что непорочное зачатие не вполне подтверждается их акушерским опытом! А я таким всегда говорю вот что: «Послушайте, хотите знать, откуда мне известно, что это правда? Да ведь так сказано в библии! Если бы это была ложь, неужели, по-вашему, это было бы в библии?» Ну, тут им, конечно, и крыть нечем. Молчат, голубчики!

Теперь от доктора к Эдди и от Эдди к доктору щедрой и полноводной струею лились потоки взаимной симпатии. С глубокой жалостью поглядывали они на смущенные лица двух еретиков, прозябающих в холоде и мраке. Доктор Леффертс, пощипывая бороду, проворковал:

— И, разумеется, брат Фислингер, вы верите и в гибель души некрещеных младенцев?

— Нет, это же не баптистский догмат, — объяснил Эдди.

— Как — вы… — Добрейший доктор задохнулся, рванул воротничок своей рубашки и, тяжело дыша, возопил: — Не баптистский догмат? Вы не верите в это?

— Н-нет…

— Тогда да поможет господь баптистской церкви и баптистской вере! Да поможет он всем нам, кто живет в эти черные дни, когда все вокруг осквернено подобным неверием!

Эдди прошиб пот; доктор всплеснул своими пухлыми руками и умоляюще продолжал:

— Послушайте же, брат мой! Это ведь так просто! Не тем ли мы спасены, что мы омыты кровью агнца? Ведь только этим, правда? Не его ли благословенная жертва нас спасла?

— Д-да, так, но…

Доктор в изнеможении опустился на стул. Эдди так и окаменел, разинув рот.

Он поглядел на страдающего доктора, поглядел на Джима и Элмера, явно скорбящих о его бесславном падении, и обратился в бегство, дабы обрести утешение в тайных молитвах.

Он поделился своим горем с ректором Кворлсом, и тот все разъяснил ему наилучшим образом.

— Но этот доктор ссылался на священное писание в доказательство своих слов, — проблеял Эдди.

Превосходная мысль, подумалось Эдди, и очень недурно сказана. И хотя он был не вполне уверен, что эта фраза взята из библии, он все же решил запомнить ее: пригодится для проповеди. Однако не успел он окончательно опомниться после поражения и вновь пойти в наступление на Элмера, как начались рождественские каникулы.

И так легко дышалось ему вплоть до самых рождественских каникул. А потом…

Некто — вероятнее всего Эдди — сообщил о новом и многообещающем повороте в духовной жизни Элмера Гентри его матушке, миссис Гентри. (Сам Элмер в своих еженедельных письмах домой старательно избегал каких бы то ни было намеков на компрометирующие его события последних дней.) Теперь, во время каникул, он непрестанно чувствовал, что мать подбирается к нему все ближе, так и ждет удобного момента, чтобы вцепиться в его грешную душу при первом же проявлении слабости. Парижский пастор, преподобный мистер Эйкер — в деревне его звали просто «преподобный Эйкер», — тряс ему руку у церковной двери с благожелательностью не менее зловещей, чем внезапное расположение со стороны менторов Тервиллингер-колледжа.