— Да, уж ты-то, конечно бы, читал стихи! — фыркнул Элмер. — Вот в этом у вас и все ваше несчастье, у любителей высоких материй. Воображаете, что можно повлиять на людей стихами и прочей ерундой. Евангелие — простые библейские истины! Вот это захватывает, это держит, это каждое воскресенье приводит их в церковь. И, между прочим, невредно изредка пугнуть их и добрым, старым адом — вернее будет!

— Факт! И при этом внушать им, чтоб и о мускулах не забывали, — снисходительно вставил Уоллес Амстед. — И вот что — не хочу разыгрывать перед вами наставника — в конце концов я еще студент, как и вы, и очень рад этому — но если вы сегодня не выспитесь, то завтра утром едва ли будете молиться с полной отдачей. Я лично пошел в постельку. Всего!

Дверь закрылась за ним, и Гарри Зенз, семинарский «иконоборец», сладко зевнул:

— Пожалуй, этот Уоллес самый законченный подонок из всех, какие мне встречались в моей богатой духовной практике. Удалился, слава тебе, господи! Теперь можно, вздохнуть свободно и не стесняться в выражениях.

— Между прочим, не ты ли сам усердно зазываешь о посидеть и рассказать о его излюбленных методах тренировки? — возмутился Фрэнк Шаллард. — Ты, Гарри, вообще когда-нибудь говоришь правду?

Его слова потонули в буре протестующих возгласов, отнюдь не шутливых и не слишком дружелюбных.

Гарри Зенз был старше других — ему было года тридцать два, если не больше. Упитанный и почти совершенно лысый, он любил сидеть, не раскрывая рта, не двигаясь, прикинувшись дурачком. А между тем это был человек поразительных, хоть и достаточно разрозненных знаний. Вот уже два года, как он регулярно читал проповеди в одном приходе, находившемся милях в десяти от Мизпахской семинарии, и слыл там ученым сухарем, человеком редкостной святости. На самом деле это был убежденный и жизнерадостный безбожник, но признавался он в этом только Элмеру Гентри и Орасу Карпу. Элмер относился к нему, как ко второму Джиму Леффертсу, но Гарри был так же похож на Джима, как свиное сало на хрусталь. Этот скрывал свое язвительное неверие, Джим своим кичился. Этот презирал женщин, Джим относился к Джуанитам мира сего с трезвым состраданием; этот был по-настоящему умен, Джим не шел далее цинических умозаключений.

Зенз прервал возмущенные возгласы товарищей:

— Неправда! — не выдержал Эдди Фислингер.

— Не надо так говорить! — взмолился Дон Пикенс, сосед Фрэнка по комнате, хрупкий юноша, такой нежный и ласковый, что даже декан Троспер, «рыкающий лев благочестия», старался по возможности щадить его.

Гарри Зенз потрепал его по плечу:

— Эх, Дон, Дон, так всю жизнь и проживешь монахом! А ты, Фислингер, если не веришь мне, поверь статистике: с восьмидесятых годов — пять с лишним тысяч преступлений совершено духовными лицами, — и ведь это только те, которые попались! Не поленись, почитай. И обрати внимание на то, какой процент составляют половые преступления: тут тебе и изнасилование, и кровосмешение, двоеженство, растление малолетних — такой наборчик, что просто прелесть!

— О господи, — зевнул Элмер. — Надоело, братцы: трескотня, споры, дебаты… Все так просто: может, мы, священники, и не безупречны, так мы на это и не претендуем; а все же мы делаем немало добрых дел.

— Вот именно, — подхватил Эдди. — Хотя, пожалуй, верно… Соблазны пола так ужасны, что даже священники порой не могут устоять. А единственный выход простой: воздержание. Отвлекись; молитва, усиленные физические упражнения — и все пройдет.

— Молодец, Эдди, верно говоришь, — промурлыкал Гарри Зенз. — Молодые ребята из твоего прихода тебе цены знать не будут!

— А собственно, зачем тогда вообще идти в священники, не понимаю, — невесело проговорил Фрэнк Шаллард.