Стоик не замедлит уступить слово богослову. Действительно, в своем письме Элоиза в весьма патетических выражениях описала горести и невзгоды своего существования: «Если бы то не было грехом и богохульством, разве не имела бы я права воскликнуть: „Великий Боже, как Ты жесток ко мне во всем!“» Вероятно, Элоиза не осмелилась уж слишком упрекать Господа за свои несчастья и винить Его в них, а потому она, подобно женщинам Античности, начинает поминать свою злосчастную судьбу: «Какую великую славу принесла мне судьба в виде вас! И какой же силы удары нанесла она мне вами! Какое неистовство проявила она по отношению ко мне, бросая из одной крайности в другую! Как в добре, так и в зле не ведала она никакой меры… пока наконец упоение наивысшего блаженства не сменилось унынием величайшего отчаяния».

Люди своего времени, Элоиза и Абеляр, несмотря на перенесенные страдания, все же не переступили последнюю черту, не дошли до отрицания Бога. Они могли бы сердиться на Него, могли бы пенять Ему за свои несчастья, и таковой, собственно, и является позиция Элоизы. Да, Бог к ним был жесток, хуже того — Он был нелогичен по отношению к ним, приверженцам законов логики: «Все основания справедливости по отношению к нам были разрушены, обращены против нас. Действительно, в то время, когда мы вкушали радости страстной любви, или — если использовать выражение менее стыдливое, но более выразительное, — пока мы предавались блуду, гнев Владыки Небесного не обрушивался на нас. Когда же мы узаконили эту незаконную любовную связь, когда мы покрыли покровом брака постыдное наше распутство, вот тогда-то гнев Господень и простер над нами свою тяжелую длань». Вот этого-то Элоиза и не могла принять, с этим она не могла смириться. Кара небесная обрушилась на них как на преступников в тот момент, когда они перестали грешить «по части блуда». «Для мужчин, застигнутых на месте преступления и уличенных в самом преступном прелюбодеянии, наказание, понесенное вами, было бы достаточно суровой карой, но то наказание, коего другие были бы достойны в качестве наказания за прелюбодеяние, вы навлекли на себя, вступив в брак». Итак, по мысли Элоизы, Бог оказался к ним несправедлив. Элоиза сохранила в неприкосновенности свою веру в Бога, но не веру в Бога, который есть Любовь. Она сердится и сетует на Него за проявленное к ним недоброжелательство — они, по ее мнению, не заслужили этого всей своей прожитой жизнью. Во времена Элоизы и Абеляра протест и непокорность могли привести к богохульству и святотатству, к кощунству, но не к отрицанию Бога. Господь остается с человеком даже в ту минуту, когда человек сердится на Него, обижается и упрекает. Даже проклиная Господа, человек осознает, что это Абсолют, в какие бы крайности ни впадал человек, доведенный до этих крайностей; выходом для него может быть ненависть или богохульство, но не небытие, не ничто. Человек может попытаться перехитрить Господа и даже сопротивляться Ему, но Бог остается с ним, остается в нем. Вот, вероятно, почему, заметим мимоходом, самоубийства были столь редки в ту эпоху: среди всех мерзостей и гнусностей жизни, среди всех гадких поступков, вопреки всем невзгодам в человеке жила неискоренимая вера в Бога, то есть в жизнь.

Но Абеляр не мог вынести того, что Элоиза вздумала сердиться на Господа и сетовать на Него: «Мне остается еще сказать об этих старых, вечно повторяющихся жалобах по поводу обстоятельств нашего пострига, нашего обращения в веру. Вы осыпаете Господа за это упреками, хотя должны были бы благодарить Его». Здесь Абеляр предстает перед нами во всем своем величии. Он, понесший наказание за совершенный им грех, поплатившийся своим телом, он, который мог бы сказать про себя, что его «наказали более сурово, чем саму Элоизу», он изменяет ситуацию одним-единственным словом, называя «обращением» то, что она упорно именует «карой, наказанием».