|
Он прибегает здесь не к языку логики, а к языку божественной благодати. Одного этого отрывка достаточно для того, чтобы убедиться в невероятном богатстве внутренней эволюции Абеляра, происшедшей в результате того, что он в самом начале сказал «да», то есть беспрекословно смирился с ударом, нанесенным ему… Показавшийся нам человеком довольно жестким и суровым тогда, когда он порицал немного сентиментальные и чувственные жалобы Элоизы, Абеляр сумел воззвать к чувствам возвышенным, сделав это самым тонким, самым деликатным и самым благородным образом: «Вы прежде всего думаете о том, чтобы мне угодить, мне понравиться, как вы говорите; если вы хотите прекратить подвергать меня пытке, — я не говорю о том, хотите ли вы мне угодить и мне понравиться, — изгоните эти чувства из вашей души. Поддерживая и питая их, вы не сможете ни угодить мне, ни мне понравиться, ни достичь вместе со мною вечного блаженства. Позволите ли вы мне пойти туда одному, вы, которая объявляет о своей готовности последовать за мной куда угодно, хоть в огнедышащую адскую бездну? Возжелайте же изо всех сил, чтобы истинная набожность и истинная любовь снизошли в вашу душу, пусть хотя бы ради того, чтобы не разлучаться со мной в тот момент, когда я, как вы говорите, отправлюсь к Господу».
Далее Абеляр с большой нежностью обращается ко всему лучшему, что есть в Элоизе: «Вспомните то, что вы говорили, вспомните то, что вы писали по поводу обстоятельств нашего обращения в веру и пострига: что Господь выказал по отношению ко мне далеко не враждебность, а был ко мне явно милостив. По крайней мере, смиритесь с вынесенным мне столь мягким приговором, столь счастливым для меня, который и для вас станет столь же мягким и счастливым, как и для меня, в тот день, когда ваша боль утихнет и откроет для вас доступ к пути разума. Не жалуйтесь, не сетуйте на то, что вы стали причиной столь великого блага, того блага, ради осуществления коего, как это теперь совершенно очевидно, Господь вас и создал специально». А кстати, был ли Бог несправедлив? Абеляр без особого труда доказывает, что если на них и обрушилась кара Господня, то оказалась она вполне заслуженной и соразмерной совершенному преступлению. Продолжая приводить все новые и новые доводы в защиту своей теории, он безжалостно указывает перстом на обстоятельства, которые в его глазах усугубляли преступность их деяний. Абеляр напоминает Элоизе о святотатстве, совершенном ими в Аржантейле: «Наше бесстыдство не было остановлено даже тем почтением, что следовало бы питать к месту, посвященному Пресвятой Деве. Если мы даже не были бы повинны в иных преступлениях, то за одно это разве не были бы достойны самой ужасной кары? Надо ли мне сейчас напоминать о наших давних позорных деяниях и о постыдном распутстве, коему мы предавались до вступления в брак? Наконец, должен ли я вспомнить о гнусном предательстве, в коем я был повинен по отношению к вашему дяде, я, бывший его гостем и сотрапезником, когда я столь бесстыдным образом соблазнил вас? И разве предательство, совершенное по отношению ко мне, не было справедливым мне воздаянием? Кто мог бы судить иначе? В особенности с позиции того, кого я сам первым предал столь оскорбительным образом?» Затем Абеляр «берется» за Элоизу: «Вам известно, что, когда вы были беременны и когда я направил вас к себе на родину, вы надели на себя священные одежды и этим дерзким переодеванием оскорбили род занятий, коему вы сейчас принадлежите. А теперь рассудите, была ли права справедливость, нет, да что я говорю, не справедливость, а Божественная милость и благодать, когда она подтолкнула вас на путь монашеской жизни, в которую вы не побоялись поиграть? Она пожелала, чтобы одеяние, которое вы осквернили, послужило вам для того, чтобы вы искупили свой грех, чтобы истина стала лекарством, исцеляющим от переодевания и искажения, и таким образом зло, причиненное обманом и святотатством, было бы исправлено». |
