— Да, у Марри коленки, действительно, малость туговаты для такого, — признал он. — Но если бы только это… Знаешь ли ты, что его дядя Джим никогда не разговаривал по-человечески, а все больше бурчал себе под нос и всегда говорил жене: «Ты дура», когда она ему возражала?

— Но, мистер Келли, может быть, она действительно была дурой?

— Может быть. Но было ли это вежливо? Суди сама. А его отец кидал в свою жену тарелкой за обедом, когда она его злила. Это факт, говорю тебе! Хотя старый черт был веселым малым, когда его гладили по шерсти.

— Такого рода вещи обычно передаются через поколение, — улыбнулась Эмили. — А если будет иначе… я всегда смогу увернуться.

— Девочка, дорогая, будет кое-что и похуже. Если в тебя швырнут тарелку-другую, это еще ничего. От тарелок ты сможешь увернуться. Но есть вещи, от которых не увернуться. Скажи-ка мне, слыхала ли ты… — Старый Келли зловеще понизил голос. — Говорят, будто Присты часто устают от того, что «женаты на бледной женщине».

Эмили улыбнулась мистеру Келли одной из тех улыбок, которые всегда вызывали неодобрение у тети Элизабет.

— Неужели вы думаете, что я надоем Дину? Я не красавица, дорогой мистер Келли, но я очень интересная.

Старый Келли подобрал вожжи с видом человека, который сдается на милость победителя.

— Ну, девочка, дорогая, во всяком случае у тебя хороший ротик для поцелуев. Вижу, ты твердо настроилась выйти за Приста. Но все-таки я думаю, ты была предназначена Господом для чего-то другого. Во всяком случае, будем надеяться на лучшее. Но он знает слишком много, этот Кривобок Прист, он знает слишком много.

Старый Келли отъехал и, выждав, пока окажется на приличном расстоянии, где его уже не услышат, пробормотал:

— Сам дьявол ничего хлеще не выдумает! И выглядит он так же странно, как косоглазый кот!

Эмили несколько минут стояла неподвижно, провожая взглядом отъезжающую «колесницу» Старого Келли. Он нашел уязвимое место в ее броне, и удар пришелся в цель. Она вдруг содрогнулась, словно откуда-то вдруг повеяло на нее могильным холодом. Ей вспомнилась старая, старая история, которую шепотом рассказывала когда-то двоюродная бабушка Нэнси Кэролайн Прист. Ходили слухи, будто Дин во время одного из своих путешествий, видел как служили черную мессу.

Эмили решительно стряхнула с себя все тревоги и воспоминания. Все это вздор — глупые сплетни злых, завистливых домоседов. Но Дин действительно знал слишком много. Его глаза видели слишком много. Отчасти этим объяснялось то несомненное очарование, которым он всегда обладал в глазах Эмили. Но теперь именно это пугало ее. Разве не чувствовала она всегда, разве не чувствовала она и теперь, что он как будто смеялся над миром, так как видел его в свете какого-то таинственного знания… знания, которым она не обладала… не могла обладать… и, если уж говорить откровенно, не хотела обладать? Он давно лишился чего-то неосязаемого, но тем не менее вполне реального — энтузиазма, веры, идеализма. Эмили была убеждена в этом — убеждена до глубины души, хоть и старалась закрыть на это глаза. На миг она — так же, как Илзи — почувствовала, какая это «дьявольская штука» быть женщиной.

«Поделом мне, что стала препираться со Старым Джоком Келли на такую тему», — подумала она сердито.

Марри так ничего и не сказали прямо о своем согласии на помолвку Эмили, но молча примирились с произошедшим. Дин был зажиточным человеком. Присты имели хорошие семейные традиции и предания, включая бабушку, которая танцевала с принцем Уэльским на знаменитом балу в Шарлоттауне. В конце концов, можно будет вздохнуть с облегчением, когда Эмили благополучно окажется замужем.