На Пенсильванском вокзале она шла за носильщиком, который нес ее вещи, так рассеянно, словно вовсе его не видела. Только один раз, подняв голову, она вперила изумленный взгляд провинциалки в необозримые просторы вокзала, но тут же снова уставилась в землю и торопливо зашагала дальше. Когда носильщик спросил: «Вам такси?», — она с сомнением протянула: «Д-да, пожалуй». В такси она прильнула к окну и, взглянув на чудовищную громаду отеля «Пенсильвания», пробормотала: «Ух ты!» — после чего откинулась на спинку и, погрузившись в свои мысли, не видела уж больше ничего, даже спины шофера, с которой, казалось, не сводила глаз.

Когда они остановились в районе шестидесятых улиц в западной части города, возле одного из бесчисленных нью-йоркских многоквартирных домов, владельцы которых с помощью мраморных стен в вестибюле и позолоты на ненадежном лифте пытаются скрыть запах капусты и домашней стирки, она взволнованно сказала шоферу: «Подождите минутку! Я пойду посмотрю!»

— Мисс Брэмбл уже пришла? Мисс Патриция Брэмбл? — строго спросила она у негра-швейцара.

— Она здесь больше не живет. Переехала в Нью-Рошелл. Открыла контору в Нью-Рошелле, штат Коннектикут, сударыня.

— Вот как!

Это был крик возмущения, сердитого бессилия. Шоферу такси она назвала новый адрес — Пятая авеню, в районе тридцатых улиц. Здесь она вышла у старинного особняка, первый этаж которого был превращен в чемоданную мастерскую, а наверху сдавались внаем квартиры.

Тяжело дыша, она пересекла широкий тротуар, нажала одну из кнопок в большом гнезде звонков и, когда дверь со щелчком открылась, исчезла за ней. Шатаясь, словно больная, она с трудом поднялась на третий этаж и постучала в темно-серую дверь. Дверь отворила низенькая пухлая женщина с проницательными глазами, в платье со старомодными кружевными манжетами.

— Да не может быть! — воскликнула она.

Энн нетвердой походкой вошла в квартиру и свалилась на диван, слишком усталая и измученная, чтобы разговаривать.

— Дорогая моя, что случилось? Как ты сюда попала? Ничего, ничего. Сиди спокойно, — сказала доктор Мальвина Уормсер.

— Отправь… отправь Гертруду Уэггет вниз… расплатиться с шофером… счетчик работает…. чемоданы… — Энн задыхалась, как рыба, вытащенная из воды.

— Ни смерть, ни отчаяние не способны вытравить из тебя бережливости и благонравия Новой Англии! — засмеялась Мальвина.

— Что ж, я ведь бедная тюремная надзирательница и уволилась из Копперхед-Гэпа три дня назад. Да, я ушла по доброй воле. Кое-кто называет это так. Но теперь я уже взяла себя в руки. И перестану напускать на себя трагизм.

И перестала. Но праведный гнев воительницы бил через край. Нет, она уничтожит современную тюремную систему, открыв на нее глаза миру. Всю ночь продолжался е «рассказ, бессвязный, но яркий, как кадры кинохроники… Чай у начальника тюрьмы Сленка. Миссис Битлик в штатском платье с короткой юбкой, из-под которой виднеются ноги, смахивающие на ножки рояля. Капитан. Уолдо в белом парусиновом костюме с пиджаком, как цирк шапито, рассказывает забавный анекдот про арестанта, который много недель подряд рыл подзем- i ный ход — идиоту вздумалось побывать у жены в годовщину их свадьбы, — а стражники следили за подкопом, и посмеивались, и не мешали ему, а в последнюю ночь, когда он уже выбрался наружу, схватили его и, обессилев от хохота, так что плетки буквально валились у них из рук, выпороли его, а потом бросили в дыру… Бэрди Уоллоп старательно учится играть на губной гармонике… Жареные черви в тюремной каше… Джесси Ван Тайл на неделю сажают в одиночку за то, что она дала кусок хлеба сидящей в одиночке арестантке… Краткая эпическая повесть, проникнутая духом американской демократии, — шестнадцатилетняя девушка, веселая и озорная, но не помышляющая ни о чем, кроме детского флирта, попадает в Копперхед через два дня после приезда Энн за то, что она украла несколько бананов и ударила лавочника, когда он ее схватил.