|
Особенно сегодня. У меня крупные неприятности. Собираются расследовать мою деятельность. Новая комиссия Конгресса. Видите ли, я за свою жизнь заработал довольно много денег — как мне кажется, честным путем. Безусловно, я получал кой — какую информацию о биржевых курсах, но, насколько я знаю, никогда не платил за нее нарушением правосудия. Моя деятельность судьи, на мой взгляд, безупречна. Но, конечно, рекламные шавки могут любую мою ошибку объявить доказательством того, что я злоупотреблял своим служебным положением. А все эти молодчики, которых я отправляю за решетку, — то-то они возрадуются, когда газеты начнут разнюхивать и раскапывать мои частные дела! Приятного мало. Поэтому я так рад, Энн, что вы здесь, со мной — как будто вы все понимаете, без долгих объяснений.
— У них есть возможность выдвинуть против вас какие-нибудь обвинения? — В том-то и дело, что есть. Я всю жизнь был чертовски неразборчив в знакомствах. Я состою в приятельских отношениях и с шулерами, и с крупными бутлегерами, и с подрядчиками-взяточниками, и с темными биржевыми дельцами — в общем, со всякими подозрительными субъектами, — играю с ними в карты и не прочь с ними выпить. Любого из них, если потребуется, я, не моргнув и глазом, отправлю за решетку — по крайней мере так мне кажется, — но пока они не сели на скамью подсудимых, они мои приятели. И люди они куда более занятные, чем почтенные юристы, которые играют в шахматы и ходят в оперу. Но мои веселые дружки могут дать комиссии обильную пищу для неоправданных подозрений. Ну как, шокирует вас круг моих знакомств? Ведь сегодня я и вас к нему присоединил — так сказать, насильственным способом. — Нет. — Она подумала. — Нисколько. Мой успех в роли начальника тюрьмы объясняется главным образом тем — глядите, если эту тайну узнает кто-нибудь, кроме вас и Мальвины Уормсер, мне конец! — что в массе заключенные кажутся мне куда более симпатичными и интересными людьми, чем тюремный персонал. Конечно, среди заключенных попадаются действительно скверные типы. Мразь. Но ведь гораздо больше таких, в ком от рождения живет дух авантюры: просто они не захотели всю жизнь гнуться над швейной машиной или сидеть за кассой. На Юге у меня в тюрьме была одна прелестная девочка, Бэрди Уоллоп, — я слышала, что теперь она открыла ресторанчик в Спокейне и процветает. Так вот, она приходила ко мне… Минут пятнадцать она рассказывала ему про Бэрди. Потом спохватилась и спросила: — А ведь, наверное, уже безумно поздно… Барни? Никак не могу добраться до своих часов. Где мы сейчас? — Да, поздновато. Пожалуй, пора возвращаться. Но мы сейчас недалеко от моего загородного дома. Милях в двух. Заедем туда на минутку — вытащим из холодильника индейку и бутылку пива и перекусим. Дом стоит пустой — моя жена и обе дочки, уже взрослые девушки, сейчас в Европе, а я только изредка приезжаю на субботу и воскресенье. Но еда там найдется, и заодно согреемся перед обратной дорогой. «Так я и знала, — сказала себе Энн, — что он с самого начала держал путь к своему логову». Она понимала, что надо бы возмутиться, но возмутиться не могла. Он ей нравился — он так ей нравился! Интересно, подумала она, какой у него дом: блестящая новенькой краской дача с верандой, коттедж в колониальном стиле или строгий оштукатуренный особняк с мансардной крышей… А впрочем, не все ли равно. На оставшиеся две мили, при такой скорости, потребовалось немногим более двух минут, и пока Энн размышляла, машина проехала между двух бетонных столбов, прошелестела шинами по гравию подъездной дороги в четверть мили длиной и резко затормозила перед огромным, как показалось Энн, кирпичным домом с облицовкой из известняковых плит. Она ждала, что вот — вот Барни позвонит — и парадную дверь с поклоном распахнет дворецкий. |
